Смерть с отсрочкой - Крис Хаслэм

В июле 1916 года, совершив блистательный галантный поступок в бою у моста Базантен, Большой Билл Стармен сделал для ребенка, отцом которого еще не стал, больше, чем когда-нибудь сделал бы, сидя дома. Военная медаль,[20]одна из тысяч, выданных участникам битвы на Сомме, и гибель за два месяца до рождения Сиднея в ноябре 1918 года сулили лишившемуся отца младенцу золотое будущее. Может быть, было легче заметить героя на скромных деревенских памятниках, чем в городах и столицах, где почетные списки тянутся на ярды и ярды, хотя боль одинакова, и потеря таких мужчин, как Большой Билл, обрекала поместье Резерфорд вместе с другими подобными ему усадьбами сельской Англии на полный упадок и разрушение. Возможно, леди Резерфорд это знала, нанося визит вдове Стармен в коттедже егеря через два дня после Дня перемирия.[21]Двое ее сыновей пали в одну неделю в миле друг от друга в боях на Ипре в 1917 году, имение осталось без наследников. В последние месяцы перед концом войны ходили глупые слухи о революции, и, даже если они оказались пустыми, истина заключалась в том, что в будущем все уже будет иначе, чем в прошлом. Она вручила миссис Стармен конверт. В нем содержалось нотариально заверенное письмо, передающее упомянутый коттедж в пожизненную собственность Сиднею Стармену или его матушке, если та, не дай бог, переживет сына. После этого дом снова отойдет к поместью. Кроме того, определенная сумма вручена поверенным из нотариальной конторы «Агню и Рикер» на оплату обучения ребенка, причем все это в дополнение к довоенному обязательству его светлости в течение пяти лет выплачивать полное жалованье вдовам работников, погибших на королевской службе. Ее светлость, утопившаяся в Буре до истечения упомянутых пяти лет, выразила надежду, что эти мелочи хоть немного облегчат горе молодой вдовы, которое она хорошо понимает.

В семь лет Сидней Стармен стал приходящим учеником незначительной частной начальной школы-интерната в Норвиче. И без того одинокий мальчик, которого увезли из поместья, очутился в компании сыновей преуспевающих родителей из среднего класса и провел в полной изоляции первые школьные годы, как привидение, — бесчувственные и равнодушные его не видели, тем же, кто замечал его присутствие, он казался явившимся из другого места и времени. Дома Сидней проводил время в отцовском сарае, делая силки и прочие приспособления, расставлял их в лесу, ловя кроликов, зайцев, лис, ласок, порой даже оленей. Отца, профессионального егеря, любителя прагматичной охоты с капканами, встревожила бы хладнокровная изобретательность придуманных сыном ловушек.

В 1929 году Сидней перешел в старшие классы, где по-прежнему не получал ни малейшей известности. Вежливый, непритязательный, он не занимался игровыми видами спорта, не имел настоящих друзей. Его редко звали на дни рождения, и сам он, несмотря на настояния матери, не приглашал домой ни одного мальчика. По вечерам и в выходные бродил по лесу, вооруженный теперь одноствольным браконьерским ружьем 410-го калибра, и, обмолвившись об этом в школе, привлек к себе внимание одноногого капитана Паркера, преподавателя каллиграфии и стрельбы. Деревенский мальчишка оказался прирожденным снайпером, но природный талант доставлял ему мало радости. К тринадцати годам он был признан довольно талантливым рисовальщиком, хотя оценки прочих школьных достижений скатились с посредственных до неудовлетворительных, и, несмотря на умение оставаться невидимым, его отсутствие в классе отмечалось все чаще. Вызванная в школу мать ошеломила присутствующих, присев в реверансе перед учителем и называя привратника «сэром». Когда Сиднея стали расспрашивать насчет прогулов, он ответил, что почти все время проводит в соборе — просто сидит и думает. Директор, жирный елейный мужчина, который облизывал губы перед каждым предсказуемым афоризмом, сурово заявил, что думать традиционно принято в школе.

— Только не про ублюдков, убивших моего отца, — ответил паренек.