Большой куш - Владимир Лорченков

Застежка ломается на самом интересном месте. Поэтому я выгляжу как космонавт, опоздавший к запуску «Востока», «Челленджера» или на чем они там летают в космос? Ноги у меня уже Крошки Енота, а вот руки и плечи свои. Верхняя часть костюма свисает с меня, а молнию заело на пупке. Самое обидное, никого не позовешь, мастеров еще нет, сам я поломанную молнию ни в жизнь не починю – я вообще руками умею делать только Волшебные Пассы Крошки Енота, – а детишки уже прибывают. На дорожках парка слышны голоса. Это первые ласточки. Восемь утра. К десяти тут уже будет гибрид Бедлама и детского сада. Я чертыхаюсь и вдруг вижу Белоснежку, которая уже выходит из-за кафе, вся умытая, нарядная и свежая. Как это у нее получается? Молодость-молодость. Да, наверное, еще и не пьет.

– Белоснежка, – зову я. – Белоснежка. На минутку.

– Чего? – улыбается она высокомерно, подойдя поближе к ограде.

– Жвачку-то выплюнь, – морщась, прошу я.

– Тебе самому не мешало бы пожевать, – говорит она. – А то несет бухлом как из бочки.

– Послушай, милая, – цинично говорю я. – Когда ты неудачник и работаешь на свежем воздухе, лучший способ забыть о том, что ты неудачник, и вспомнить, что работаешь на свежем воздухе, это выпить.

Прием не совсем честный, конечно. Единственное, что меня оправдывает, у Снуппи нет на нее видов. Так что я вполне могу позаимствовать у него пару красивых фраз на тему «я и мир – полная несовместимость». Сыграть в Печорина, как говорит моя маман, помешанная на русской классике. В общем-то, иногда это действует – зеленые несмываемые пятна на коленях моих школьных брюк появились после безбожного воровства «чем меньше женщину мы любим…».

– А? – говорит она, проклятые карусели заработали как раз в тот момент, когда я начал цитировать.

– …лучший способ забыть о том, что ты неудачник, – терпеливо повторяю я, – и вспомнить, что работаешь на свежем воздухе, это выпить.

– Че? – спрашивает она и крутит пальцем у виска, который украшен самым красивым в мире локоном. – Совсем спятил? Несешь по пьяни чушь всякую.

– Ладно, – сдаюсь я. – Тебе посылка от твоего Ромео.

– Давай, – говорит, смягчившись, она. – Только он уже не мой Ромео.

– Это еще почему? – спрашиваю я, глядя, как она разворачивает пакет.

– А у него нет веса, – спокойно говорит она, вынимая из бумаги янтарное сердечко на серебряной цепочке: что ж, дешево и сердито. – А ну-ка, застегни на шее.

– Угу, – пытаюсь я, – давай еще раз, детка. У него нет чего?

– Веса, – говорит она. – У него нет веса.

– В смысле он похудел? – спрашиваю я. – Ты любишь полных?!

– В смысле у него нет веса как у пацана, – презрительно объясняет она. – Вес – это когда тебя уважают, понятно?

– Понятно, – говорю я. – Сколько тебе лет?

– А че? – улыбается она.

– Ну, сколько? – спрашиваю я.

– Пятнадцать. А че?

– Ниче. Ступай, Джульетта. Так что мне передать Микки?

– Скажи, что я готовлюсь к школе, – говорит она. – Старичок. И спасибо за подарок. Скажи, прикольный.

– Слушаю и повинуюсь, – говорю я, облизнув губы.

Белоснежка уходит, и я отправляюсь на поиски Матушки Енотихи. Она переодевается, и, глядя на ее стройную спину и лямку лифчика, я возбуждаюсь. Сексуальное проклятие похмелья.