Хороший сын, или Происхождение видов - Чон Ючжон

Когда я пришел в себя, то увидел, что сижу с расставленными коленями на полу в луже крови. У меня между ног лежала мама, плед полностью раскрылся. Я ужасно растерялся. Делалось невыносимо от мысли, что я должен встать на ноги и подняться по лестнице, перед этим снова завернув маму в плед. Четвертый раз за это утро я испытал желание все бросить. Я, наверно, так бы и сделал, если бы в голове не раздался возглас. Приближается поезд «Хэчжин».

Я поднялся. Кое-как обернул маму пледом и взял ее на руки. Помня о приближающемся поезде, я поднялся по лестнице и добрался до двери на крышу. Пальцем я нажал на ручку, толчком ноги открыл саму дверь и вышел на террасу. Прямо в лицо дул колючий декабрьский ветер. В тумане раздавался крик чаек. Садовые качели, стоявшие под навесом, раскачивались от ветра и скрипели. Они переезжали с нами с места на место со времен Панбэдона. Мама часто сидела в них, делая передышки, когда ухаживала за садом на крыше. Иногда она притворялась, что пьет там чай, а на самом деле подглядывала за мной в моей комнате.

Я прошел по выложенной камнями дорожке к навесу и положил тело мамы спиной на сиденье качелей. Под весом мамы они остановились и перестали скрипеть.

Рядом стояли две скамейки без спинок, стол и гриль для барбекю на длинных ножках. Я встал перед столом, изготовленным по маминому дизайну. Он представлял собой ящик из прочного дерева и был рассчитан на восемь человек. Когда сдвигали его верхнюю крышку, под ним открывалось большое пространство, куда мог бы поместиться я. Мама хранила там необходимые для работы в саду вещи — синий брезент, прозрачною пластиковую пленку, мешок с удобрением, мотыгу, садовые ножницы, лопату, пилу, пустые горшки и резиновый шланг для полива…

Я вынул их и положил на пол. Освобожденное место я застелил пластиковой пленкой. Получилось место погребения, куда я и уложил тело мамы. Я почувствовал себя потерянным. Похороны папы и брата были еще в детстве, и я совсем ничего не помнил. Как рассказала мне позже мама, в день похорон я крепко спал. Да и помни я что-нибудь, чем бы мне это помогло? Даже если бы я попытался сделать на ее похоронах что-нибудь особенное, ей бы все равно, скорее всего, это не понравилось, как обычно не нравилось все, что я делал. Еще и сказала бы сердито. Сам убил, а теперь пытаешься мне угодить.

Я накрыл ее брезентом, а сверху положил вещи, которые достал из этого стола-ящика. В ногах разложил пустые горшки и инструменты, на голове пристроил прозрачный пластик и мешки с удобрением. Шлангом замотал край брезента и как следует его закрепил. Когда я поднял пилу, в ушах снова раздался голос мамы:

Надо было покончить тогда.

Весь пот сразу испарился, лицо покраснело, словно раскаленная печь в сауне. Подбородок горел, будто от удара кулаком. В глубине рта появилась кисловатая слюна.

Ты должен был умереть тогда. Ты должен был умереть, и я тоже…

Когда «тогда»? Что же я натворил «тогда»? Что я такого сделал, что я должен был умереть? Я и не подозревал этого — мама, оказывается, до такой степени меня ненавидела, что хотела убить; она только притворялась, что растила меня с любовью. У меня подскочило давление. Казалось, все волосы на голове встали дыбом. Я резко бросил пилу в ящик и сердито закрыл крышку стола. Тут же, не оборачиваясь, я поспешил уйти оттуда, опасаясь, что начну трясти мертвое тело мамы и из-за этого забуду о прибытии «поезда».

Я с силой захлопнул дверь на крыше. Воцарилась тишина, как перед надвигающейся бурей. Голос мамы тоже затих. Спускаясь по лестнице, я выключил в голове всякие мысли о ней. Я думал только о том, что должен был сделать в тот момент. Сперва я решил открыть все окна, но передумал и изменил последовательность — откроешь проветрить, и в дом, как буря, ворвется морской ветер. Запах крови, конечно, быстро развеется, но весь дом будет в беспорядке. Мелкие легкие вещи попадают в лужи крови и начнут кататься по полу. Тогда кровь будет вообще повсюду, и работы у меня только прибавится.

Первым делом я решил удалить следы крови. Сперва я снял окровавленные свитер и штаны. Нагишом я пошел на кухню, отыскал там резиновые перчатки и надел их. В ящике я нашел пакеты для мусора и тряпки, затем с веранды на кухне принес моющие средства и два ведра — маленькое и большое. Из кладовки в гостиной я принес веник с совком, половую тряпку и стимер. Все это я положил у стойки и, как профессиональный уборщик, принялся убирать поле боя, рассчитывая каждое свое движение.

Веником лужу крови, где лежала мама, я собрал в совок, вылил в ведро, а затем смыл в туалете у спальни мамы. Таким же способом я убрал и кровь на лестнице. После этого я принялся мыть пол тряпкой. Мраморные полы в коридоре на втором этаже и в гостиной отмылись без труда. Намного сложнее дело обстояло с коричневой деревянной лестницей. Кровь затекла в щели между досками, и ее трудно было полностью оттуда удалить. Для этого надо было взять длинный шланг, присоединенный к крану на крыше, и, пустив струю воды на лестницу, смыть следы крови. Но времени у меня было в обрез, поэтому я решил этого не делать. Оставалось надеяться, что Хэчжин не заметит въевшуюся кровь, хотя зрение у него было, как у орла.

Помыв пол, я надел тапочки, чтобы нигде не наследить своими перепачканными кровью ногами, и стал вытирать стены и перила. Я налил в ведро воду, добавил моющее средство и мокрой тряпкой начал мыть второй этаж — дверную ручку своей комнаты, кровавые пятна, разбрызганные повсюду на лестничной площадке и перилах, словно кого-то расстреляли из пулемета. Удалил кровавые отпечатки пальцев на дверной ручке в спальне мамы. Завершая уборку, я повсюду прошелся стимером.

10:30. Я прислонил стимер к стене и начал приводить в порядок вещи после уборки. Тряпки, тапочки и резиновые перчатки я выбросил в пакет для мусора. Одежду с носками, веник, совок и щетку я положил в ведро и спрятал в своей комнате. Бритву и ключ от машины отнес к себе и оставил на столе. Мокрые кроссовки убрал в шкаф для обуви. И, наконец, открыл все окна, чтобы создать сквозняк. Свирепый зимний ветер, который словно только этого и ждал, накинулся на гостиную. Из-за входной двери послышался бездушный женский голос.

— Двери открываются.

Кто-то поднялся на наш этаж на лифте. Для меня это было очевиднее, чем наличие X- и Y-хромосом в геноме, — сейчас на двадцать пятом этаже мог выйти только один пассажир — Хэчжин. Соседняя квартира на нашем этаже пока пустовала, а коммивояжеры вряд ли могли зайти в подъезд. Я посмотрел на часы —10:55.

У входной двери раздалось пиканье кнопок кодового замка. Еще секунд пять, и Хэджин откроет дверь, пройдет через прихожую и окажется перед дверью в гостиную. Я быстро окинул взглядом квартиру. Все двери распахнуты, моя комната и мамина спальня еще не убраны, а на крыше наверняка остались следы крови после того, как я переносил маму. Более того, я был голым. Пяти секунд было явно недостаточно, чтобы решить все эти проблемы и встретить Хэчжина с обычным выражением лица.

Я схватил стимер, который оставил у стены, и быстро вбежал в спальню мамы. В момент, когда я беззвучно закрыл за собой дверь, хлопнула входная дверь, послышались шаги, а затем все стихло. Наверно, Хэчжин остановился перед стойкой и удивленно осматривал дом. Я очень ясно представил выражение его лица. Он же съездил на остров Ёнчжондо, чтобы забрать мой сотовый, но уехал оттуда ни с чем. Человек, отправивший его туда, исчез. Все окна открыты, словно в дом вломилась толпа воров. Вся квартира сильно пропахла моющими средствами, запах которых, возможно, еще не до конца перебил запах крови. Я начал сожалеть, что не начал уборку с проветривания. Надо было поставить его под номером один. Из прихожей раздался настороженный голос Хэчжина.