Домой до темноты - Чарльз Маклин

Париж

Чтобы никто не мешал, Сам Меткаф заперлась в кабинке вокзального туалета. Устроив ноутбук на коленях, она сидела на крышке унитаза и вглядывалась в фотографию, заполнившую экран. Классический отпускной снимок был сделан два часа назад в венском парке: жизнерадостные Ферн и Балф Риверс в вальсирующей позе застыли перед памятником Иоганну Штраусу.

Высокий Балф, хищный красавец в стиле Сэма Шепарда,[41]и маленькая изящная Ферн со скукоженной мордочкой пекинеса представляли странную пару. Однако Сам интересовали не попутчики и не золоченая статуя композитора, под аркой с резвящимися нимфами играющего на скрипке. Внимание приковала фигура на заднем плане.

Скользнув курсором по экскурсантам в тени памятника, Сам увеличила смазанное изображение человека, покидавшего группу. Именно вороватость его движений привлекла внимание. Увеличенная до двухсот процентов, картинка развалилась на нечитаемые пиксели, и Сам уменьшила масштаб до ста пятидесяти, удовольствовавшись точечным эффектом. Фигура мужчины, частично перекрытая постаментом, была не в фокусе; он отвернулся… лица не разглядеть.

Но что-то в нем казалось знакомым.

За время беззаботной поездки по Северной Италии Сам сделала кучу фотографий, которые каждый вечер сбрасывала в компьютер, озаглавливая папки по названиям тех мест, где они останавливались: «Тревизо», «Падуя», «Асоло», «Грац».

Откинув с глаз челку, она щелкнула по первому альбому и запустила режим слайд-шоу. Времени было в обрез. Ночной парижский поезд уходил через тридцать пять минут, и Риверсы, наверное, уже беспокоились. Но если и впрямь кто-то за ней следил — в животе екало в ритме менявшихся слайдов, — был слабый шанс, что этот человек попал в кадр.

Если два часа назад неизвестный действительно был в парке, возникал совсем нежелательный вопрос: где он сейчас?

Вроде ничего особенного не произошло, но со вчерашнего дня Сам чувствовала себя крайне неуютно. В Вене предстояло расстаться с Риверсами — через Альпы супруги ехали на север, она же поездом направлялась в Париж.

Сам уже привыкла к заботе этой искренней и сердечной пары. Оба предпенсионные педагоги, они чуть-чуть напоминали ее родителей. Манера Балфа называть ее «малышкой» и «деткой» раздражала, но это возрастное, а насчет кобелиного блеска в глазах она ошиблась. Старикан был безобиден.

В виде прощального угощения вчера они повели ее в Государственную оперу на «Дон Жуана» Моцарта; захваченная вокалом, декорациями и роскошью постановки, Сам вдруг поняла: она не хочет возвращаться в Штаты. Приехав изучать искусство, в Европе она нашла то, чего не хватало Америке, — многослойное понимание того, как надо жить. Но менять решение было уже поздно.

После оперы состоялся ужин в кафе «Ландтманн» — любимом прибежище Зигмунда Фрейда,[42]сказал Балф. Перед тем как войти в прославленное заведение, Сам удостоверилась, что за ней не следят из припаркованной машины или из темной подворотни на другой стороне улицы. Из-за ее повышенной бдительности мягкие добрые лица венцев казались хитрыми и зловещими, повсюду цепляли их взгляды.

Ноутбук остался в гостиничном сейфе.

— Где еще лучше провести последний вечер с дочерью Х. Л. Меткафа! — сказал Балф, галантно придерживая дверь.

Сам выдавила слабую улыбку. Ее отец был психиатром.

Медленная педантичная церемония трапезы, мраморные столики и бархатные банкетки, почтенные венцы, читавшие газеты возле окон во всю стену, лишь усугубляли напряжение. Когда Ферн спросила, все ли в порядке, Сам едва не расплакалась. Она хотела поведать о флорентийском убийстве и своих страхах, но сдержалась. И без того грызла вина, что она пользуется добрыми Риверсами как щитом.

По телефону Сам рассказала о них матери, но та никак не могла их вспомнить.

Когда за шлагтортом и меланжем[43]выяснилось, что супруги не против изменить свои планы и поездом отправиться в Париж, это показалось нежданной милостью, услышанной молитвой.

Утром благодарная Сам позволила обменять свой билет в купейный вагон на спальный, чтобы ехать всем вместе.

Сам глянула на часы панели инструментов. Восемь двадцать. Риверсы уже в вагоне и нервничают. Серийное траленье фотографий выдало пару подозрительных видов, но ничего определенного.

И тут она его увидела. Сам остановила просмотр на снимке рыночной площади в Асоло. Лица по-прежнему не видно. Но она была абсолютно уверена — это тот самый человек. Еще секунду Сам безнадежно вглядывалась в смутную фигуру и уже собралась закрыть ноутбук.

Вдруг под чьим-то напором снаружи дверная ручка кабинки медленно повернулась; волной подкатила тошнота.

Сам сдавленно кашлянула.

— Entschuldigung,[44]— пробормотал женский голос.

Протопали удаляющиеся шаги (а ведь подошли неслышно), через две-три кабинки хлопнула дверца. Пустяки, уговаривала себя Сам, случайность.

С перепугу захотелось писать. Сам закрыла ноутбук и стянула джинсы. На миг стало легче. Но неотвязное чутье говорило: за ней следят.

Пришла мысль заявить в полицию. В центральном вестибюле вокзала Сам видела будку с надписью «Polizei». Но отпугивала перспектива общения с туповатыми австрийскими служаками, которым нужно все растолковывать. Какие доказательства, что за ней следят? Пусть даже она убедит полицейских, что пара смазанных фотографий представляет невнятную угрозу, — что они смогут сделать?