В никуда - Нельсон Демилль

– Японцы и корейцы этим тоже занимаются. Во Вьетнаме много неиспользованных естественных ресурсов, а рабочая сила дешевая.

– Это хорошо. Я стеснен в деньгах.

– Проблема в коммунистах, – продолжал мой сосед. – Они совершенно не понимают капитализма.

– Может быть, понимают слишком хорошо.

Он снова рассмеялся.

– Вероятно, вы правы. И все же будьте осторожны. Полиция и партийные бонзы могут причинить неприятности.

– Я в отпуске.

– Отлично. Кого вы предпочитаете: мальчиков или девочек?

– Pardon?[14]

Француз достал из нагрудного кармана записную книжку и начал писать.

– Вот несколько адресов и номеров телефонов: бар, бордель, чудная прелестница, хороший франко-индокитайский ресторан. – Он подал мне листок.

– Спасибо, – поблагодарил я. – И с чего мне начать?

– Начинать надо всегда с хорошей еды, но теперь слишком поздно, так что отправляйтесь в бар. Мой вам совет: никогда не берите проституток, приглашайте официанток или барменш. Так проявляется степень savoir fair[15].

– Воспитанность – мое второе имя.

– Не платите больше пяти долларов в баре, пять в борделе и двадцать мадемуазель Дью Кьем. Она наполовину француженка и говорит на нескольких языках. Превосходная компаньонка на ужин и способна помочь сделать покупки и осмотреть достопримечательности.

– Недурно за двадцать баксов. – Тридцать лет назад столько в Джорджии брала Дженни, но она говорила исключительно по-английски.

– Только помните: проституция официально запрещена в Социалистической Республике Вьетнам.

– В Виргинии тоже.

– Вьетнам – это скопище противоречий. Правительство коммунистическое – тоталитарное, атеистическое, сплошные ксенофобы. А народ – капиталисты, свободные духом буддисты и католики – дружелюбные к иностранцам люди. Я говорю о юге. На севере все иначе. Там народ и власть заодно. Так что остерегайтесь, если поедете на север.

– Да нет, поболтаюсь по Сайгону, похожу по музеям, развлекусь, накуплю безделушек родным и вернусь домой.

Несколько секунд француз внимательно на меня смотрел, а потом как бы потерял интерес и взялся за газету.

Пилот что-то сказал по-вьетнамски, потом по-французски, а его второй коллега из нераскосых повторил по-английски:

– Пожалуйста, вернитесь на свои места и пристегните ремни.

Вскоре мы совершили посадку в аэропорту Сайгона.

Стюардессы принялись собирать бокалы.

Я смотрел в иллюминатор и видел, как в небе над Сайгоном чертили линии красные и зеленые трассеры. Снаряды и ракеты выписывали раскаленные траектории, и там, где они врезались в рисовые посевы, вспыхивали оранжево-красные взрывы. Я видел все это с закрытыми глазами, и в моей памяти всплывали картины тридцатилетней давности.

Я поднял веки: Хошимин оказался в два раза больше, чем прежний Сайгон. И освещен гораздо ярче, чем осажденная столица военного времени.

Я почувствовал, что француз смотрит на меня.

– Вы были здесь раньше, – произнес он. Слова прозвучали скорее как утверждение, чем как вопрос.

– Да, был, – ответил я.

– Во время войны?

– Да. – Наверное, это было видно по мне.

– Теперь здесь все иначе.

– Надеюсь.

Он рассмеялся.

– Plus cachange, plus c'est la meme chose[16].

В утробе самолета зашипела гидравлика – мы садились в аэропорту Таншоннят. Мне предстояло путешествие в прошлое.