Зов издалека - Оке Эдвардсон

— Да… я думаю о ней как о Хелене. И думаю о ее детях.

Винтер заметил, как Лотта поежилась — скорее, от его слов, чем от вечерней прохлады.

— Тогда надо как можно скорее установить ее личность, — тихо сказала она. — И место жительства.

Он не ответил.

— Я что, не права?

— Конечно, права… но знаешь, у меня приступ пессимизма. Опять надо спускаться в ад. Раз за разом спускаться в ад. Может, это только сегодня вечером… Может, придется дожидаться, пока кто-то позвонит и пожалуется, что она не платит за квартиру.

— Когда это будет!

— Четыре месяца, — со знанием дела произнес Винтер и снова сел.

— Шутишь!

— Хорошо бы… хорошо бы это была шутка.

— А ты поделился своим пессимизмом с сотрудниками?

— Конечно же, нет.

— По-моему, это и есть твоя главная проблема. Не только в этом случае. Всегда.

— Что ты хочешь сказать?

— Ты знаешь, что я хочу сказать.

— Я постоянно делюсь с коллегами. Это само собой разумеется. Входит в работу.

— Но не пессимизмом.

— Нет. Пессимизмом — нет.

— А со мной делишься. В том числе и пессимизмом.

— Куда ты клонишь? — Он поднял бокал.

— Ты прекрасно понимаешь, куда я клоню.

Он молча отпил вина. Во рту разлилась приятная горьковатая прохлада.

— Одиночество — тяжелый груз, — сказала Лотта. — Поверь мне, я знаю, о чем говорю. И приехал ты сегодня не затем, чтобы повидаться с заброшенной сестрой. Ну ладно, ладно! — Она подняла руку, предупреждая его возражения. — Ты приехал не только повидаться с заброшенной сестрой. Тебе надо было окатить кого-то своим пессимизмом, вылить его на чью-то голову… избавиться. И тогда ты сможешь продолжать работу.

— Что-то вроде исповеди?

— Для тебя — да. Для тебя сомнения — грех.

— Эк, куда…

— И ты всегда был таким. С детства.

— Не знаю, что на это ответить.

— А я тебе скажу. Ты должен ответить, что хочешь жить нормальной жизнью, а для этого тебе нужен кто-то, с кем ты можешь обсудить свою жизнь, а твою жизнь нормальной не назовешь.

— Я живу ненормальной жизнью?

— Я имею в виду твою работу. У тебя другой жизни нет.

— Перестань, Лотта.

— Человек не может жить только одной жизнью. Двадцать четыре часа в сутки.

— Я и не живу. А если иногда и живу, то только потому, что это мой долг.

— Слишком часто. Не иногда, а почти постоянно.

— Но ведь это от меня не зависит… — Он встал, покачнулся и посмотрел на часы. Двадцатичасовой рабочий день. Первые, самые важные часы…

— Куда ты, Эрик?

— В мою избушку. Надувной матрас еще жив?

Фредрик Хальдерс понимал, что можно выиграть битву, но проиграть войну. Это было не в его духе. Компромиссы — для слабаков. Кто хочет выиграть войну, должен быть настроен на победу. Это возможно, потому что он представитель власти. Собственно, само слово предполагало: война должна быть выиграна. Он — представитель власти.

Хальдерс вернулся в город после разговора с владельцем собачьего питомника на старой буросской дороге. Тот ни секунды не сомневался в своих словах. Да, именно в это время. Да, «Форд-эскорт CLX», хэтчбек, модель девяносто второго — девяносто четвертого годов, цвет скорее всего полярно-белый. Уверен? Еще бы, в лунном свете как днем, к тому же полярно-белый цвет самый распространенный у этой модели. Других даже и не видел. Вот как сказал собачник.

— А в годах уверен?

— Самое раннее — девяносто первый. Но не раньше. Ты же знаешь — они в девяносто первом подтянули рожу «эскорту». Он стал повыше, обтекаемой формы. Как наш.

— Но это точно был «CLX»?

— Что?

— Ты сказал, это был «CLX». А почему не «RS»?

Собачник посмотрел на Хальдерса, словно удивившись, что тот произнес нечто достойное внимания.

— Ты же и без меня знаешь, что у «RS» сзади спойлер. А у этого никакого спойлера. Или как?

— А номер ты заметил?

— Блокнота у меня с собой не было. Первые две буквы — НЕ.

— А цифры?

— Луна, знаешь, не прожектор у фотографа. Буквы лучше видны, чем цифры.

— Вот как?

— Мы же говорим буквами, а не цифрами. Поэтому, думаю, буквы и легче различить. Или как?

Полный псих, решил Хальдерс. Но наблюдательный, и машины знает. Он поблагодарил собачника со всей доступной ему вежливостью, записал все в блокнот и спросил:

— А что еще?

— Видел ли я что-нибудь еще?

— Или слышал.

— С чего начнем? Что видел? Или что слышал? Или как?

— Что еще ты видел, кроме машины?

— Водителя не видел. Свет так падал.

— Пассажиры?

— Не уверен. По-моему, нет.

— Откуда он приехал?

— Откуда — не знаю. А куда поехал — знаю. Развернулся и рванул в город.

Хальдерс записал и это.

— Значит, приехал откуда-то еще, не с дороги… с озера или из Хеленевика, — рассудил собачник. — Или как?

Хальдерс не ответил.

— Или как? Либо отсюда, любо оттуда… любой из моих гончаков сообразит.

— Водитель мог заблудиться, или передумать, или просто завернул к озеру поссать, а потом развернулся и поехал дальше.

Так Хальдерс сказал вслух. А подумал совсем другое. «Ну и идиот» — вот что он подумал.

— О! — удивился собачник. — Теперь я понимаю, как работает полиция. — Он постучал указательным пальцем по лбу. — Сам бы я никогда не додумался, или как?

— Может, слышал что-то?

— Кроме звука мотора?

— Ну да. До того или после того.

— С чего начнем? С до или после?

Хальдерс вздохнул.

— Слушай, время позднее, и мы оба устали.

— Я не устал.

— Повторяю: слышал ли ты что-то?

— Не-а.

— И ничего необычного больше не видел?

— Странно было бы услышать. Или как?

— Не понял. — Хальдерс ждал продолжения.

Они стояли на крыльце, в дом собачник его не пригласил. Когда Хальдерс позвонил, залаяла собака, может, даже две, но потом все стихло. Над двором висел стальной тросик, поблескивающий в свете фонаря у ворот. Владелец питомника был гораздо меньше ростом, чем длинный Хальдерс, поэтому с самого начал занял оборонительную позицию.