Афинские убийства - Хосе Карлос Сомоса

Гераклес Понтор, Разгадыватель загадок, мог летать. В абсолютной тишине он парил над замкнутой темнотой пещеры, легкий, как воздух, будто тело его – листок пергамента. Наконец он нашел то, что искал. Сначала он услышал биение, тягучее, как удары весла в илистых водах; затем он увидел его парящим в воздухе, как он сам. Это было только что вырванное и еще бьющееся человеческое сердце: чья-то рука сжимала его, как винный мех; сквозь пальцы текли густые ручейки крови. Однако больше всего его беспокоило не обнаженное сердце, а то, кем был человек, схвативший его железной рукой, но рука казалась аккуратно отрезанной на уровне плеча; дальше все заслоняли тени. Гераклес приблизился к видению из любопытства, чтобы рассмотреть руку; для него было абсурдно думать, что она может парить в воздухе сама по себе. Тогда он заметил что-то еще более странное: он слышал биение лишь того сердца. В ужасе он опустил взгляд и притронулся руками к груди. И нашел огромную пустую Дыру.

Он понял, что только что вырванное сердце – его.

И с криком проснулся.

Когда встревоженная Понсика вошла в комнату, ему уже было лучше, и он смог ее успокоить.[32]

Мальчишка-раб замешкался, чтобы просунуть факел в железный крюк, но на этот раз он проделал это одним прыжком, не дожидаясь помощи Гераклеса.

– Долго же ты не возвращался, – сказал он, отряхивая с рук пыль, – но пока ты мне платишь, я готов ждать тебя до совершеннолетия.

– Если и дальше будешь таким пройдохой, то станешь эфебом раньше положенного природой срока, – ответил Гераклес. – Как поживает твоя госпожа?

– Немного получше, чем в твой прошлый приход. Однако не совсем хорошо. – Мальчик остановился посреди одного из темных коридоров и с загадочным видом приблизился к Разгадывателю. – Мой друг Ифимах, старый раб, говорит, что во сне она кричит, – прошептал он.

– Сегодня я тоже видел сон, от которого в пору закричать, – признался Гераклес. – Странно только, что со мной это бывает очень редко.

– Это признак старости.

– Ты еще и сны разгадываешь?

– Нет, так говорит Ифимах.

Они пришли в знакомую Гераклесу комнату, в трапезную, но теперь здесь было более светло и убрано, в углублениях стен, позади ложей и амфор и в тянущихся далее коридорах горели светильники, отчего все приобретало прекрасный золотой ореол. Мальчик сказал:

– Ты не участвуешь в Ленеях?

– Как же мне участвовать? Я не поэт.

– А я думал, поэт. Кто же ты тогда?

– Разгадыватель загадок, – ответил Гераклес.

– А что это значит?

Гераклес на минуту задумался.

– Если хорошенько разобраться – это то, что делает Ифимах, – сказал он, – нужно высказывать свое мнение обо все загадочном.

Глаза мальчишки загорелись. Но вдруг он словно вспомнил о том, что он раб, потому что понизил голос и заявил:

– Моя госпожа скоро вас примет.

– Благодарю тебя.

Когда мальчик ушел, Гераклес усмехнулся, вспомнив, что до сих пор не знает, как его зовут. Он остановился, рассматривая парившие в свете ламп мельчайшие легкие частички, до того наполненные сиянием, что они становились похожими на золотые опилки; он попробовал обнаружить какую-то закономерность, порядок в легчайшем кружении этих былинок. Но вскоре ему пришлось отвести взгляд, зная, что его любопытство, жаждавшее расшифровать все более сложные образы, подвергалось опасности затеряться в бесконечном таинственном мире вещей.

Когда Этис вошла в трапезную, края ее плаща взнялись, как крылья из-за внезапного дуновения сквозняка; ее все еще бледное и запавшее лицо было опрятнее; взгляд утратил темноту и обрел ясность и легкость. Сопровождавшие ее рабыни склонились перед Гераклесом.

– Поклон тебе, Гераклес Понтор. Сожалею, что гостеприимство моего дома столь скромно: горю чужды радости.