Странник - Джейн Гудалл

— Есть там птицы? — спросил Перрин.

— Несколько голубей.

— Я люблю птиц, — сказал комендант. — По утрам я выхожу кормить их, зимой обязательно. Я всегда так делал. Птички прекрасно знают, кто их друзья. Они от меня никогда не разлетаются. Так вот, окно комнаты Квина выходило на эту сторону. И как-то утром, когда я крошил кусок хлеба, у меня вдруг возникло отчетливое ощущение, что за мной наблюдают. Знаете, как говорят: спинным мозгом почувствовал. Мне и вправду показалось, что мурашки по спине поползли. Я посмотрел наверх и заметил, как он глядит на меня из окна.

На следующее утро Квин снова был там. Тогда я решил выходить во двор в разное время. В тот год парень рано вернулся с рождественских каникул — хотя вообще-то он всегда очень рано возвращался с каникул, — но тот раз я очень хорошо запомнил, это случилось за неделю до начала семестра, и в общежитии было мало ребят. У меня не было особых забот, я просто приходил на дежурство, занимался всякой рутиной, проверял расписание на будущий семестр и все такое. И вот я услышал снаружи шум — странные звуки. Пронзительные крики, писк. Я выглянул: там был Квин, вокруг него суетились голуби, а он наступал им на головы. Выглядел парень как законченный маньяк. А птицы сбились в панике в кучу, глупые создания, вместо того чтобы разлететься в разные стороны. Я постучал в окно, окликнул его, а затем стрелой бросился во двор и столкнулся с ним в дверях. Квин был совершенно спокоен. И только представьте: я позволил, чтобы это сошло ему с рук. Если бы мне тогда хватило ума, я бы просто размозжил парню голову о стенку, но я ограничился тем, что наорал на него, заявил, что он чертов псих и пусть он лучше собирает вещички и катится подальше, что он не останется больше в общежитии. А Квин стоял, слушал меня и улыбался. А потом с такой мерзкой ухмылочкой произнес: «Они были больны, комендант. У них была чесотка».

Он убил восемь несчастных птиц, а одна все еще трепыхалась на земле. Я принес ее домой, но она умерла через пару дней. Конечно, я подал жалобу в дисциплинарный комитет, и Квина вызвали на заседание — и он явился, и дал объяснение, — он представил рисунки и медицинские справки, объясняя, что птицы были больны, а он их просто пожалел и хотел остановить распространение инфекции. В заключении комитета говорилось, что впредь он должен обратиться с любой возникшей у него проблемой к коменданту, который и примет решение, как лучше поступить. И все. Даже мелких неприятностей — и то у Квина не было.

К концу семестра я уже был не единственным, кто считал его маньяком. Ко мне постоянно поступали жалобы от других студентов на антиобщественное поведение Квина. Иногда он начинал подозревать в злом умысле людей, которые случайно на него посмотрели. Начинал угрожать им, ругаться, если только на мгновение встретился с ними взглядом. Обычно Квин бродил по общежитию с этой вечной своей улыбочкой и пялился на всех, словно чеширский кот. Он принимал массу наркотиков, я знал об этом, но доказать было трудно. Да и потом не он один это делал. Мы поймали как-то пару ребят: они оказались настолько глупы, что оставили эту дрянь у себя в комнатах, и их исключили до конца семестра. Квин был слишком умен, чтобы позволить себе так попасться, но что-то должно было случиться, разрази меня гром, и уже в середине семестра я был уверен: на экзаменах он обязательно провалится.

История Перрина опять прервалась долгой паузой: комендант, очевидно, исчерпал силы.

— Не хотите сделать перерыв, мистер Перрин?

— Я хотел бы покончить с этим и уже не возвращаться к неприятной теме, если вы не возражаете.

— Как вам угодно. Я готова. Итак, что же случилось?

— Завалил экзамен по анатомии, так сказано в отчете. Но я думаю, там было что-то посерьезнее. У Квина по анатомии всегда были отличные оценки. Всегда. Должно быть, он просто натворил что-то на практике. Другие студенты рассказывали, что пришел старший преподаватель и остановил его, потому что Квин якобы искромсал труп — изрезал его вдоль и поперек на полоски.

— А в личном деле это записано?

— Нет. Как я сказал, мне об этом рассказывали другие студенты. Они были поражены его поступком и боялись, что это как-то отразится на их работе, поэтому спрашивали у меня совета. Но все дальше пошло гладко, так что им не понадобилась помощь.

— Понятно. Значит, в личном деле ничего не записано?

— Нет, но наверняка тот преподаватель — я сейчас не могу припомнить, кого ребята мне называли, — должен был представить докладную начальству. А затем уже экзаменационная комиссия должна была посмотреть, что такое Квин там натворил. Так что очень может быть, что где-то остались бумаги — докладная и все такое.

— А профессор Годвин участвовал в этом деле?

— Годвин был председателем экзаменационной комиссии, именно он должен был подписать приказ об исключении Квина.

— И с тех пор вы ничего про него не слышали?

— Ничего. Но это отвратительное преступление… Кто знает?

— Надеюсь, что мы узнаем, и достаточно быстро. Еще один момент. Как он выглядел?

— Его внешний вид менялся. Когда Квин впервые появился здесь, он выглядел обыкновенным школьником — округлые щеки, короткие волосы, очки в черной оправе, через несколько месяцев он отрастил волосы, заметно похудел. И очки тоже сменил. Завел эти мерзкие современные штуковины в тонкой металлической оправе — как у парня из «Битлз», они тогда были в моде.

— Как у Джона Леннона?

— Точно. Думаю, он старался выглядеть, как Джон Леннон. Еще год спустя Квин пытался подражать другой звезде — еще хуже — у того парня еще такая копна кудрявых темных волос. Сначала Квин их слегка подкрашивал, я уверен, но к моменту отчисления они стали совершенно черными. А может, наоборот, он потом их красил. Бог его знает, как он теперь выглядит. Тут я вам не помощник.

Брайони убрала блокнот и встала.

— Вы оказали нам огромную помощь, мистер Перрин. Спасибо. Суперинтендант полиции Макриди, который возглавляет расследование по данному делу, возможно, захочет сам побеседовать с вами, но я уже и так отняла у вас сегодня слишком много времени. Еще раз спасибо.

— Было бы за что, — ответил Перрин и открыл перед ней дверь.