Страшная тайна - Алекс Марвуд

– Клэр?

– Я ждала тебя немного раньше, – говорит она. – Тиберий позвонил двадцать минут назад и сказал, что ты уже в пути, – вернее, он предупредил меня о какой-то журналистке, которая ошивается в деревне. Я уже начала думать, что ты заблудилась, или я забыла снять цепь с ворот, или еще что.

– Нет, извини, – говорю я. – Я просто… – И стыдливо показываю жестом на свою сигарету, снова становясь подростком.

– Значит, так и не переросла?

Она подходит и улыбается мне. И вот она уже у ворот, и нет больше времени думать, как ее приветствовать. Мы целуемся, неловко, только в одну щеку, через верхнюю перекладину, чтобы не думать, куда нам при этом девать свои тела. Кожа у нее шершавая. Дни, когда Клэр Джексон еженедельно ходила к косметологу и пользовалась Crème de la Mer, явно остались в прошлом.

– Отлично выглядишь, – говорит она, оглядывая мою одежду. – Руби понравится. Ты всегда интересно одевалась. Тиберия чуть удар не хватил.

– Его правда зовут Тиберием?

– Стрэнги называют своих старших сыновей в честь императоров с 1680-х годов, – говорит она. – Его отец был Юлием, а старший сын – Дарий. Ходят слухи, что его пришлось отговаривать от имени Хосров[3].

Она отпирает ворота и распахивает их. Они старые, но ухоженные, петли смазаны маслом и прочно закреплены, так что створки открываются без усилий.

– Заходи, – говорит она.

Я везу нас к дому. Вскоре после того, как дорожка заходит за деревья, она снова сворачивает и поднимается в гору; по словам Клэр, этот крюк сделан для дополнительного уединения. А потом мы выезжаем в поле, и я ошеломлена. Все это так… не похоже на Клэр. Ну, на ту Клэр, которую я помню. Хотя, разумеется, тогда она жила в домах моего отца. Вот большой навес, где стоят тюки сена и несколько мусорных баков, а за забором – два загона. В одном из них из темной глубины на нас смотрят осел и две козы. В другом – две милые свинки тамвортской породы валяются в грязи возле небольшого сарайчика. Стая кур с писком разбегается от меня и устремляется в огород, где сейчас мало что можно увидеть, кроме кейла, ранней брокколи и нескольких последних головок капусты.

– Это очень великодушно с твоей стороны, – говорит Клэр. – Я очень благодарна.

Я пытаюсь придумать, что ответить. Приличия требуют, чтобы я отмахнулась, назвав свой поступок пустяком, но я все еще не в своей тарелке.

– Все в порядке, – говорю я.

– Руби немного успокоилась после того, как ты согласилась. Одно то, что ты сказала «да», уже очень ей помогло.

– Хорошо.

Не могу понять почему. Есть, конечно, и менее заманчивые перспективы, чем идти на похороны с незнакомцем, но вот вам, пожалуйста. Люди такие разные.

– Она помнит тебя.

Я краснею. Мы с Индией ужасно вели себя с близнецами.

– О боже.

– Нет, все в порядке, не переживай. Это еще и одно из немногих воспоминаний о Коко. Кажется, пляж Стадлэнд. Она говорит, что поплыла туда на лодке, вероятно, это был паром. Вообще-то, это немного странное воспоминание. – Она смеется. – На самом деле теперь, сейчас мне уже кажется, что она все выдумала.

– В смысле?

– Говорит, что ты нашла медузу и отрезала от нее кусок, как будто это был торт.

Внезапно я очень ясно вспоминаю, о чем идет речь. Это было за день до той ужасной ссоры с папой, когда мы вернулись в Лондон и устроили дома вечеринку, пока мама была в Шотландии у бабушки. Если бы не Коко, нас бы, наверное, и не наказали: родители никогда не сверяли свои графики. В итоге мы остались без телефонов, карманных денег и под домашним арестом на целый месяц, пока поисковые группы прочесывали побережье Пербека, а флотилии лодок с острова Уайт обыскивали море. Это был последний раз, когда я видела Коко. Об этом я тоже забыла. Инди встретила на пляже каких-то парней, и мы дико напились на барже. Я осталась с неким Джошем, на которого положила глаз Индия, но я была так пьяна, что не помню, трахались мы или нет. Господи, сколько всего мне сошло с рук в юности.

– О да, я помню! Забавный был денек, – говорю я.

– Угу, – отзывается Клэр. – Жаль, что вы так и не сблизились.

«И по чьей, интересно, вине?» – думаю я. Но молчу.

Мы огибаем несколько рядов пустых подпорок для бобовых и видим дом. Еще один сюрприз. Снова не то, как я представляла дом Клэр. Приземистый, из красного кирпича, он выглядит так, как будто его собрали из пары фермерских домишек. Снаружи – ржавый «Датсун» и мини-трактор, множество штук, которые можно прицепить к задней части мини-трактора, и несколько сараев. Цистерна размером с мою спальню, безуспешно замаскированная шпалерой и чем-то вроде виноградной лозы без листьев. Участок неровного газона в ранних крокусах, горшки с анютиными глазками по обе стороны от входной двери и несколько выцветших плетеных кашпо.

– Вот мы и пришли, – говорит Клэр. – Боюсь, ты видишь наши владения не в лучшее время года.

– Ничего, – говорю я. – После Северного Клэпхэма все выглядит роскошно.

Клэр, которую я знала, никогда не позволяла ни одному живому существу, за исключением разве что одинокой белой орхидеи, вносить беспорядок в окружающее ее пространство. Она вся как бы состояла из фэн-шуй, поющих чаш и натуральных кристаллов. Хотя, с другой стороны, вы не поверите, что уютный домик моей матери с персидскими коврами и миленькими подушками в Сатерлэнде принадлежит женщине, которая была замужем за Шоном Джексоном.

У них есть собака. Большой, прыгучий черный лабрадор, который выскочил из входной двери с такой скоростью, будто не видел Клэр несколько дней. Он танцует вокруг ее сапог, виляя хвостом и пыхтя, затем подходит, смотрит на меня и просто приваливается к моей ноге.

– Это Рафидж, – говорит Клэр. – Он любит прижиматься.

Рафидж как будто улыбается мне, а когда я треплю его за ухо, улыбка становится еще шире.

– Привет, Рафидж, – говорю я.

– Я купила его для грабителей и журналистов, – говорит Клэр и подталкивает его коленом. – Всегда важно, чтобы рядом был кто-то, кто поприветствует их и предложит им чашку чая. Заходи.

Оконные рамы