Ведьмин вяз - Тана Френч

Разумеется, злился я не только на себя. Мой мозг штамповал грандиозные вычурные фантазии о том, как я разыскал грабителей (узнал голос на улице, взгляд в пабе и хладнокровно, с завидным самообладанием проследил за ними до самого их мерзкого притона) и расправился с уродами на манер героев Тарантино; сегодня даже вспоминать об этом неловко. Я снова и снова прокручивал в голове эти сценарии, дополняя и совершенствуя, так что в конце концов помнил каждый их шаг и поворот сюжета куда лучше, чем подробности той ночи. Правда, даже тогда я отдавал себе отчет в том, до чего все это жалко и нелепо (так прыщавый астматик, запершись в своей комнате, разглядывает висящие на стене постеры с полуголыми красотками из аниме и отчаянно мечтает, что уж на следующей-то неделе наваляет школьным обидчикам, как Брюс Ли), и в конце концов обрушивал всю злость на себя самого, беспомощного калеку, физически и умственно неспособного даже съездить в магазин за продуктами, так куда уж тебе мстить, шут гороховый, герой выискался.

Звонила мама; Мелиссе удалось ее уговорить, что мне не нужен пудель, и теперь мать вынимала из меня душу, убеждая, что мне пока лучше пожить у них. “Смена обстановки творит чудеса, вот увидишь, мы обещаем, что не будем тебе мешать, ты нас даже не заметишь, – а когда я объяснил, что ни за что на свете не перееду к ним с папой, добавила: – Придумала! Может, поживешь в Доме с плющом? Дядя Хьюго очень тебе обрадуется, там так спокойно, приезжай хотя бы на выходные, не понравится, вернешься домой”, но я ее оборвал, причем куда грубее, чем следовало. О том, чтобы приехать в Дом с плющом в таком виде, не могло быть и речи. Дом с плющом, прятки в сумерках среди мотыльков и серебристых берез, земляничные пикники и пряничные сочельники, бесконечные подростковые вечеринки, когда все валяются на траве и смотрят на звезды, – это ныне недостижимо, та ночь, точно пламенный меч, закрыла туда путь. И со своего дальнего берега больнее всего мне было смотреть на Дом с плющом.

Непонятные готовые блюда застывали на журнальном столике комковатым клеем, книжные полки покрывались пылью, на кухонном столе копились крошки: я написал уборщице, что больше не нуждаюсь в ее услугах, отчасти потому, что от звона посуды и гудения пылесоса у меня наверняка разболелась бы голова, но в основном потому, что мне не хотелось видеть у себя дома никого, кроме Мелиссы. Я подскакивал, заметив, что по полу гостиной скользнула птичья тень.

Но и Мелисса меня тяготила, порой даже очень сильно. Я радовался ее визитам, она была единственной, с кем я общался с удовольствием, но все же при мысли о том, что она останется ночевать, во мне шипящим фейерверком вспыхивала паника, скрыть которую не всегда удавалось. Безусловно, я мог поехать к ней, и даже однажды так и поступил, но там над душой висела ее мерзкая соседка Меган, которая, поджав тонкие губы, дождалась, пока Мелисса выйдет из комнаты, и принялась распинаться о том, как ее один раз ограбили на улице, чем нанесли ей жуткую моральную травму, она ведь очень чувствительная, в отличие от некоторых, но даже она пришла в себя за какие-то две недели, потому что сделала над собой усилие, и уж конечно, такая замечательная девушка, как Мелисса, заслуживает того, чтобы ради нее постараться. Тут я почувствовал, что сейчас не выдержу и врежу Меган, извинился (отговорившись головной болью) и ушел. А ведь раньше за мной раздражительности не водилось, напротив, я всегда был очень спокойным, теперь же из-за каких-то нелепых пустяков на меня накатывала такая ярость, что дыхание перехватывало. Как-то раз я не сумел засунуть сковородку обратно в кухонный шкафчик, потому что внутри был беспорядок, и принялся методично и сосредоточенно дубасить ею по столу, пока не погнул край и не отломил ручку, та отлетела в одну сторону, сковородка – в другую. Еще был случай, когда у меня из левой руки в третий раз выпала зубная щетка, я замолотил дурацким беспомощным кулаком по стене, мне хотелось расхерачить его в мясо, чтобы потом врачи вообще отрезали его к чертям собачьим, но – по иронии судьбы – не смог даже как следует стиснуть кулак, чтобы причинить себе сколь-нибудь серьезный вред, и в конце концов лишь набил огромный фиолетовый синяк, отчего рука стала еще бесполезнее, да вдобавок в следующие несколько дней пришлось прятать ее от Мелиссы.

Конечно, я понимал, что эта сучка Меган была права. О Мелиссе с ее привычной естественной добротой и терпением – никогда ни слова жалобы, только искренние объятия и крепкие поцелуи – в такой ситуации можно только мечтать, и уж точно это гораздо больше, чем я заслуживаю. Догадывался я и о том, что даже ее оптимизм небезграничен, рано или поздно она осознает, что я не проснусь в одно прекрасное утро прежним жизнерадостным Тоби, словно по волшебству. И что тогда? Я понимал, что достойнее всего порвать сейчас, чтобы она не тратила попусту время, силы и надежды, избавить нас обоих от того ужасного момента, когда до нее наконец дойдет и все разлетится на осколки, отпустить ее без тяжкого груза вины за то, что она якобы меня бросила, хотя, разумеется, это неправда: я сам ее бросил. Но я не мог этого сделать. Она была единственной, кто, ни секунды не сомневаясь, верил в то, что я тот же прежний Тоби, да, побитый, в синяках, да, со мной пока что надо носиться, чаще обнимать, рассказывать смешные истории, приносить чашку кофе на диван, но в целом я ничуть не изменился. И хотя я понимал, что это чушь, но не находил в себе силы отказаться от нее.

Я сознавал, что ничем хорошим это не кончится, но и выхода пока что не видел. В мрачной пучине ужаса таилось осознание неизбежности. Невыносимо было не то, что меня избили и ограбили, это я мог пережить, мог не думать, не вспоминать, выстроить защиты, а вот от себя не убежишь – того, каким я стал.

Так что когда я говорю, что мне невероятно повезло очутиться в Доме с плющом, это не какие-нибудь там отвлеченные рассуждения – типа, какое счастье, что в моей жизни было такое дивное место! – нет, Дом с плющом действительно меня спас, причем в прямом смысле слова. Не вернись я туда тем летом, до сих пор по ночам мерил бы шагами квартиру, месяц от месяца тощал, бледнел, стервенел, вел сам с собою долгие тихие разговоры и не отвечал на звонки, а то и вовсе окочурился бы (чего мне, положа руку на сердце, хотелось чем дальше, тем больше).

Сюзанна позвонила вечером в середине августа, день тянулся, никак не кончаясь, и даже сквозь закрытые окна в квартиру проникали запах барбекю и веселые детские вопли. Оставленное ею голосовое сообщение – “Перезвони. Срочно” – возбудило во мне такое любопытство, что я действительно позвонил – в конце концов, в последнее время Сюзанна меня почти не донимала, и можно было не опасаться, что она примется уговаривать меня перебраться к родителям или расспрашивать, как я питаюсь.

– Как дела? – спросила она.

– Хорошо, – ответил я, чуть отведя телефон в сторону, чтобы ей не было слышно, как заплетается язык. – Болит иногда, но в целом ничего.

– Твоя мама сказала мне то же самое. Я не поверила, сам знаешь, она любит приукрасить. Но не хотелось тебя доставать.

Меня вдруг охватила благодарность маме: подумать только, она выполнила мою просьбу, не стала никому рассказывать, как мне на самом деле плохо, избавила меня от родственного кудахтанья и пересудов.