Холодное время - Фред Варгас

– Прекрасно. Хоть какая-то от нас польза есть.

– Ваш Амадей, – прервал его Лусио, – он вам сам сказал, что неизвестно, где он был до пяти лет?

– Сам.

– Ну, так ничего удивительного, что у него руки чешутся. Он еще не дочесался, вот и все.

– Проблема в том, что он не хочет чесаться, – сказал Адамберг. – Он стер все воспоминания и теперь не в состоянии сказать, где он был, с кем и почему.

– Значит, его сильно укусили.

– По идее, он был в какой-то клинике, и явно не из дешевых. Его отец очень богат.

– В клинике, как же. Там, где он был, ему сильно досталось. Надо вынудить его дочесаться, другого выхода нет. А родители ведь знали, где находится ребенок, то есть они те еще суки. Это разве не мотив для убийства? Пальнешь из ружья разок – и все счета оплачены.

– Лусио, в Париже убили еще одну женщину, а она к детству Амадея не имеет никакого отношения.

– Ее убили одновременно с ним, женщину эту?

– Накануне.

– Так это чтобы вас надуть. За тобой идут по следу собаки? Подбрось им падали и спокойно иди своей дорогой.

– Вот и я то же самое сегодня сказал, – заметил Данглар, – но другими словами. В любом случае Анри Мафоре не эксплуатировал Селесту. Во-первых, он завещал ей полмиллиона, а во-вторых, она сама захотела во что бы то ни стало жить в лесной хижине, тут нет никаких сомнений. Амадей объяснил это Эсталеру. В конце дня он соглашался разговаривать только с Эсталером.

– Слушаем тебя, hombre.

Лусио впервые так к нему обратился, и Данглар воспринял это как особую честь. Ему казалось, что старик невысоко ставит его интеллектуальные способности.

– Она давно заприметила этот домик, старую сушильню для яблок, но ждала, пока Амадею исполнится двенадцать лет, и только тогда обратилась к хозяину с просьбой. Каждый вечер, всю жизнь, – я пытаюсь воспроизвести ее собственные слова в передаче Амадея, – засыпая, она “уходила в свою хижину”, чтобы забыть обо всех заботах. “В воображаемую хижину, разумеется, – сказала она, – надежное убежище от опасностей, ветров, бурь и диких зверей”. Мысленно она тысячу раз видоизменяла ее, но так и не добилась идеала, так и не обрела покоя и безопасности в хижине своей мечты, до тех пор пока не наткнулась в лесу на эту лачугу. Мафоре сначала отказал ей: слишком опасно. Но именно это ее и привлекало. Ибо нет ощущения безопасности вне опасности. Ей лучше спится, когда по крыше стучит дождь и кабан трется спиной о бревенчатые стены.

– Наверное, все изменилось с появлением Марка?

– Что-то изменилось. Он спит снаружи и охраняет ее. Она подобрала его сиротой, когда он пищал у нее под дверью, подыхая от голода.

– Кто пищал? – спросил Лусио.

– Кабанчик, – сказал Адамберг. – Марк защищает ее лучше, чем полк солдат.

– Эта хижина будто утроба, – сказал Лусио. – Когда ты как последний идиот оттуда выходишь, остается только драться, как у нас говорили, либо найти себе другую утробу.

– Откуда оттуда? – спросил Кромс.

Адамберг попросил у Кромса сигарету, возможно, чтобы скрыть оплошность сына.

– Из утробы матери, – поспешил объяснить он.

– Ну тогда, – сказал Кромс, дав отцу прикурить, – мы бы все жили в хижинах.

– А мы и пытаемся, – сказал Лусио. – Так что та женщина? У нее какие-то проблемы с матерью?

– Поссорилась с ней в молодости, – сказал Данглар. – И мать умерла, не дождавшись примирения.

– А что я сказал? – Лусио откупорил зубами вторую бутылку пива. – Ей не удалось изжить ссору и дочесаться. А отсюда прямой путь в хижину. Главное, не трогать ее с места. Эту женщину.

Подошла кошка и потерлась о ногу Адамберга, подцепив мимоходом несколько колючек. Адамберг погладил ее по голове, отчего та мигом уснула. Своего младшего сына Тома он усыплял тем же способом. В пальцах Адамберга, да и в голосе тоже, таилось некое снотворное, расслабляющее вещество, почище любой хижины. Но не чесать же ему теперь Селесту за ухом.

– Я пошел в свою хижину, – сказал он, вставая. – Сейчас самое время, скоро дождь польет. Лусио, не писай на дерево.

– Что хочу, то и делаю, hombre.