Морзист - Ирина Камнева

Когда я открыл глаза и привстал на локтях, голова предательски загудела. Руки саднило от многочисленных порезов, кровь багровыми пятнами усыпала кофту. Все вокруг было каким-то нечетким, и я поначалу не мог ни на чем сфокусироваться. Душный и оттого теплый воздух окутал все тело, и я какое-то время просидел неподвижно.

Фонарик коротил: в нем что-то тихо шипело, а лампочка сбивчиво мигала, отчего комната погружалась во тьму то на секунду, то на три. Я дотянулся и подобрал его с пола.

Оглядевшись по сторонам, я увидел лежащих рядом ребят: очнулся только Мишка, остальные лежали неподвижно среди железных обломков.

Я приподнялся на коленях и подполз к Машке и оттащил ее чуть в сторону. Коснувшись теплой шеи сестры, я почувствовал удары пульса – скоро очнется. Вслед за мной Мишка проверил Степаныча и Мирона:

– Не сдохли.

Мишка похлопал их по щекам, но те и не собирались включаться. Машку я решил не трогать – может, только хуже сделаю. Ей сегодня уже по голове врезали, и вот опять. Пусть поспит. Наверное.

– Жестко мы… – прошептал я, поднимаясь на ноги.

– Грохнулись, – сказал Мишка.

Где мы? Странное помещение. Стены и потолок скрылись во тьме, а мебели, кажется, здесь вообще не было.

Я оглянулся и увидел плотно зашторенное окно. Точнее, мне хотелось в это верить. Ткань подрагивала, облегая маленькую фигурку, сидящую на подоконнике.

– Окно? – удивленно протянул Мишка сзади меня. – Да ладно? Мы не в подвале?

Мы переглянулись.

– И что это значит? – спросил я, осторожно ступая вперед.

– Что мы сейчас выберемся, – неуверенно пробубнил Мишка. – Там он?

Сзади послышалась возня. Мирон очнулся. Мишка подбежал к нему, отодвинул обломки и помог приподняться. Мирон глухо откашлялся и оперся руками о колени, опустив голову.

– Где пацан? – сухо пробубнил он.

Мишка кивнул в сторону окна, и я осветил штору фонариком. Она продолжала подрагивать и вдруг начала чуть слышно всхлипывать.

Глаза Мирона округлились, а рот растянулся буквой «О».

– Окно…

Мишка кивнул мне, мол: «Давай еще».

С каждым моим шагом в сторону окна фонарик мигал все чаще, как будто сходил с ума, и мышцы живота вдруг сжались от плохого предчувствия. Что за светомузыка? Я чувствовал, что здесь что-то не так, но не мог понять что.

– Мальчик, – сказал я, но голос предательски дрогнул. – Слышишь меня, пацан? Ты там как?

Он ничего не ответил, зато всхлипывать перестал.

В тот же момент фонарик словно пришел в себя. Я был в полуметре от шторы, когда он перестал суматошно мигать и остался включенным. Я подошел ближе, взялся за край пыльной шторы и резко отдернул.

За шторой не было никого. И ничего. Почти ничего. Только кирпичная стена и подоконник, на котором лежал помятый черно-белый снимок, разорванный на две части. Сзади раздались удрученные возгласы пацанов вперемешку с ругательствами. Мирон от злости пнул железяки, с грохотом отлетевшие в сторону.

– Слышь, аккуратно! – крикнул я, чувствуя, как внутри все снова сжалось.

Он не задел Машку, но его неадекватность меня все это время сильно напрягала.

Мирон отмахнулся и сел на корточки, схватившись за голову. Его лоб рассек огромный порез, и, кажется, Мирон сейчас толком ничего не соображал.

Я опустился на подоконник и, повесив фонарик на шею, взял в руки две половинки фотографии. Мишка неспешно подошел ко мне и прислонился к стене:

– Я щас сдохну… Башка-а…

Я соединил две половинки вместе и разглядел на фотографии настоящую, я бы сказал, «бабскую армию», выстроившуюся в ровную шеренгу по росту, как на расстрел. В самом начале, слева, стоял долговязый мужчина – он и был почем-то оторван, а рядом – на второй половинке – увесистая барышня в пышном платье и шапке с пером. Прям Киркоров.

Но лицо у нее было таким мерзким, перекошенным и морщинистым, будто один из ее родителей был жабой и эта барышня его только что съела.

– Квест продолжается? – неясно прошептал Мишка, косясь на фотку. – Че делать-то будем?

Дальше за барышней стояли молодые девушки и девочки. Хотя звучит это скорее как комплимент. Их было пять: такие же уродины с одинаковыми лицами, словно отпечатанными ксероксом. Одеты девчонки были в такие же воздушные платья, как у мамашки, но поскромнее и без всяких перьев.

Раньше я считал, что самая уродская уродина – это моя сестра. Как же я ошибался…

В самом конце нелепой шеренги стоял маленький мальчик, совершенно не похожий на дам. «Лев Страхов», – тут же пронеслось в голове, и я удивился собственным мыслям. Его я тогда увидел сквозь вентиляционную решетку: щупленький, с болезненной синевой под глазами.

– Они здесь! – раздался шепот прямо над ухом, и я отшатнулся от стены, шумно втянув воздух. – И я… тоже здесь… – прошептали снова, совсем рядом.

Я глянул на Мишку, а он в ответ на меня с таким лицом, словно увидел живого трупа.

– Слышал?

– Слышал.

– А я вот ни фига не слышал.

Мирон поднял голову и внимательно посмотрел на нас, ожидая объяснений. А мы и не знали, что сказать.

– Там, ну… голос, – начал я и тут же замялся, почувствовав себя конченым.