Мёртвое - Том Пиччирилли

– Слушайте, – начинает он, – а ведь я тоже…

– Заткнись, козел, – обрывает его Рейчел.

– Джейк прав, – говорит Джозеф.

– Просто садись в свое кресло и давай убирайся отсюда к чертовой матери. У него, вероятно, сотрясение мозга.

– Он прав, что-то действительно там было.

– Давай, давай… давай просто уйдем.

Джейкоб пытается подняться на ноги и сам себе удивляется, когда у него получается. Он всматривается в воду, когда Рейчел кладет руки ему на плечи, тянет назад, уводя прочь от берега.

– Одевайся, – требует она. – Пошли.

– Нет, – отмахивается он. – Там кто-то есть. Джо, ты тоже видел?..

– Никого там нет! – Рейчел срывается на крик.

– Ты должен был ее видеть, Джо.

– Я видел ее, – говорит Джозеф, и ветер – идеальный контрапункт его голосу. Рейчел отступает на шаг и вздрагивает. Он так покрыт грязью, что больше не похож на человека, скорее – на только что выкопанный труп, и в его глазах – все те же мертвые эмоции. Он всматривается в лес, ища, оглядывается на воду, наблюдая, как дюйм за дюймом к ним тянутся густые кровавые следы. Он не в состоянии долго удерживать свой взгляд на какой-либо одной точке, и Джейкоб при каждом повороте головы следит за направлением взгляда брата.

И прежде чем выйдет сказать еще хоть слово или найти какие-либо ответы, бросить в лицо друг другу новые оскорбления… прежде чем разбитые губы Рейчел исказит испуг, а Джейкоб наткнется взглядом на блестящие желтые щелочки, наблюдающие за ними… прежде чем они успевают обнять друг друга – Несвятая Троица, благодаря которой этот миг настал, – Офелия оказывается рядом. Их мечта становится реальностью. Его муза оживает, поднимаясь из пруда.

С нее капает.

Вода стекает с ее спины, длинные волосы облепляют с двух сторон прекрасное, но все еще хранящее некоторые рыбьи черты лицо. Рейчел тоненько всхлипывает, до глубины души ошеломленная этим явлением. Их сирена не так сбита с толку, как они сами, – Омут породил ее, и вот она с ними. Она так прекрасна, что за нее хочется отдать – или отнять – жизнь; ее обтекаемые формы приспособлены к воде и сулят невероятную пластичность – в той же мере, в каковой ее улыбка сулит готовность отдаться. С нее капает. Это образ для Джозефа – длинные мокрые волосы, капельки воды, стекающие вниз и вечно замирающие на кончике возбужденного соска.

Джозеф рычит команду, хотя и недостаточно отчетливую, чтобы ее можно было понять. Женщина из воды шагает к ним с тлеющими желтым светом угольками глаз – и со столь же чувственными морщинками вокруг губ, как и у его единственной возлюбленной.

Властность, которую Рейчел всегда сохраняла, исчезает с ее лица. Застыв на месте, Джейкоб не может подойти к ней, не в силах убежать, не уверен, что хочет этого; он смотрит только на себя и свою новую родственницу. Ему ясно представилось ее имя, почерпнутое из любимой отцом классики: Офелия. Когда имя известно, больше нечего бояться. Как ясно они видят себя и друг друга. Рейчел издает лающий смешок, который заставляет его упасть на колени.

– О боже, – говорит он, но Бог его не слышит, да и магия этого места слишком сильна. Офелия теперь – одна из них, и она с любовью смотрит на Джейкоба, тянется к его руке. Он позволяет ей прикоснуться к себе и чуть не хихикает, потому что она такая теплая, такая мягкая, как грудь Рейчел на солнце. Джозеф теперь молчит, и уже не гримаса на его лице, а улыбка. Он подползает поближе грудой извивающейся плоти, хватает Рейчел за руку и тянет к себе, вниз, в порыве нежного принуждения, покуда та не оказывается рядом с ним в грязи, все еще ошеломленная, но теперь – тоже начинающая улыбаться.

Джейкобу кажется, что его вот-вот вырвет, но потом он понимает – не бывать тому. У него подергивается лоб. Офелия ведет Джейкоба к сердцу этой земли, покусывая и называя его имя, в то время как его братья и сестры, снова втянутые в игру и громко смеющиеся, ввинчивающие свое пронзительное хихиканье в уши подобно шампурам, начинают стенать громко и величать его Люцифером, Доктором Моро и сонмом иных почетных титулов.

Глава 17

Джейкоб вспомнил.

Офелия положила перепончатую руку на вздутый живот и сказала:

– Кого бы ты хотел больше – сына или дочку?

Джейкоб вскарабкался на берег и направился к дому, уже не чувствуя ничего, кроме всепоглощающего ужаса, источником которого был он сам.

От переполоха было не скрыться.

В больнице – особенно. Встревоженные дамы в отделении кричали в свои простыни посреди ночи, звали своих мужей, своих детей, выкрикивали имена своих отцов, все время швырялись подушками и скрежетали зубами во сне. Санитары торопились к ним с пилюлями, огромными шприцами, таблетками, напоминающими рассыпчатый козий сор, и пустыми словами утешения, звучащими, быть может, заученно, но на деле – искренними. И порой выходило даже обмануться, позабыть, насколько это все пустое. Никто из санитаров или врачей не мог понять, что на самом деле происходит с их пациентами. Кэти пристегивали к кровати лишь раз – и этого ей хватило, чтобы впредь удерживать в себе распирающую боль и больше не показывать ее, потому что, если слишком много показать, никто не сможет с нею справиться. Они просто попытаются снова убить ребенка или даже память о ребенке, ибо та была слишком тяжелым бременем даже для этих посторонних людей.

Во сне Кэти снова дернулась вбок – кошмар был таким реальным и сильным, ясным и в то же время расплывчатым. Яростно перекатываясь, она соскользнула с матраса, как тюлень, сползающий со скалы, вывалилась из постели в клубок одеял, но приземлилась на ноги – и встала.

– Господи… – вырвалось у нее вместе со стоном.

Однажды она видела, как в больнице умерла женщина.

Санитарка по фамилии Оливетти, которая всегда говорила о своих внуках, их женах и всяких приключениях своего большого и, судя по всему, требовательного выводка, всегда выкладывалась на все сто на работе. Утром зажигала свет, ночью – тушила, здоровалась со всеми, исправно приносила почту, ставила клизмы, обнимала плачущих, кого-то научила играть в шахматы, однажды даже восстановила штукатурку на стене в одной из палат – ту в припадке мании соскоблила зубами одна не в меру бойкая девица. Кэти соблюдала с ней дистанцию – сестра Оливетти была