Холодный страх - Арно Штробель

На острове образуются две группы, которые всё сильнее превращаются во врагов. Чем дольше дети отрезаны от мира, тем дальше уходят они от норм цивилизации и от той невинности, которую им неизменно приписывали взрослые, — пока не воцаряется единственный закон: право сильного. И доходит до того, что они начинают убивать друг друга.

Я вполне допускаю, что ваш преступник отсылает именно к этой книге и в своём безумии под «другими», которых следует предупредить, подразумевает некую якобы враждебную ему группу.

— В эту сторону я ещё и не смотрел.

Борманн позволил себе намёк на улыбку.

— Цель всякого обмена мнениями — узнать мысли собеседника и при необходимости усомниться в собственных.

— А как в эту картину вписывается белая лилия?

— Здесь возможны самые разные толкования. Хотя мне и представляется странным, что при первых убийствах её, как вы сказали, не было. Но если оставить это в стороне и обратиться к символике — лилия вполне укладывается в общий замысел.

Этому цветку приписывают приветливость, чистоту, любовь, плодородие и женственность. Большая часть толкований восходит к античности. Сравнительно недавно — хотя уже и не вчера — чистое сияние её лепестков стали связывать с похоронами; оттого лилия превратилась и в символ бренности.

Если исходить из этого, ваш преступник мог подчёркивать цветком своё предостережение «другим». Но… — Борманн поднял палец, и по лицу его скользнула тень улыбки.

Так он делал и на лекциях: выстроив вместе со студентами какую-нибудь сложную теорию, он поднимал палец — и двумя-тремя фразами сам же её опровергал.

— Разумеется, не исключено и другое: что за этим цветком не стоит ровным счётом никакого смысла и преступник просто оставил его как маленькую головоломку, о которую вам полагается обломать зубы.

Что в точности совпадало с теорией Бёмера.

Все новые книжки тут: Торрент-трекер и форум «NoNaMe Club»

ГЛАВА 18

В понедельник утром напарник показался Максу непривычно взвинченным. Не успел Макс и рта раскрыть, чтобы рассказать Бёмеру о разговоре со своим бывшим преподавателем, как тот уже выпалил:

— Доброе. Хорошо, что пришёл. Сейчас совещание, а потом выдвигаемся.

У Макса неприятно ёкнуло под ложечкой.

— Только не говори, что…

— Нет-нет, нового убийства пока нет. По крайней мере, на эту минуту. Но вчера я так и не поехал домой: одна мысль насчёт Фиссмана не отпускала. Пожалуй, единственная, какая вообще возможна при нынешних наших сведениях.

Макс опустился за стол.

— Ну и?

— Некий бывший пациент, недавно выписанный, методично отрабатывает список. По каким критериям он его составил — бог весть. Но именно он даёт Фиссману знать, когда и какое злодеяние намерен совершить.

— А зачем ему это?

Бёмер утрированно пожал плечами.

— Откуда мне знать? К этим свихнувшимся нельзя подходить с обычной логической меркой — уж кому-кому, а тебе это известно лучше всех. Как бы то ни было, я позволил себе позвонить господину профессору домой; жена сказала, что он уехал в клинику — там, видимо, не ладилось с одним из пациентов. Ну, я и отправился следом.

То, что Бёмер поехал один, показалось Максу необычным.

— Почему мне не позвонил?

Бёмер скривился.

— Погоди, как оно звучало… Цитирую коллегу Бишоффа: «Если я в ближайшие часы ещё раз услышу это фиссмановское „хи-хи“, то, чего доброго, вцеплюсь ему в глотку». Конец цитаты. Ещё вопросы?

— Ладно, ладно.

— В общем, Лёйкена я застал в клинике и расспросил о пациентах, выписанных за последние двадцать четыре месяца, — о тех, с кем Фиссман хоть как-то пересекался, пусть и мимоходом. Пока профессор копался в компьютере, вошла его заместительница и доложила, что пациент уже купирован. Угадай, кто устроил переполох.

— Фиссман, — тут же ответил Макс.

— В точку. Я надавил — и заметил, что говорить об этом ему явно не по душе. По его словам, у Фиссмана случился приступ бешенства: никто не пожелал заплатить ему за «наводки». Вот Лёйкен и распорядился ввести седативное.

— Вот тебе и «вы всерьёз ожидаете, что я посажу одного из своих пациентов на препараты, изменяющие сознание?» — Макс передразнил интонацию главврача.

— Вот-вот. Но это к слову. В итоге Лёйкен назвал четверых выписанных. Троих предстоит отработать. Четвёртый вычеркнул себя сам — на прошлую Пасху бросился под поезд. Адреса у меня. — Он взглянул на часы. — Но сперва совещание в оперативной. Пошли.

После того как Горгес с нажимом довёл до коллег из опергруппы «Муха», что теперь за спиной у него, помимо прокурора и бургомистра, маячит уже и представитель министра внутренних дел, слово взял Бёмер. Он ещё раз свёл воедино все собранные факты, рассказал о воскресном визите и назвал имена трёх бывших сопалатников Фиссмана.

— Мне нужна полная биография каждого. От веса при рождении до адреса, по которому он ночевал вчера. А теперь — за дело.

— Начнём с Эрнста Целлера, — пояснил Бёмер, спускаясь по лестнице. — Под пятьдесят. Убил родителей: по его мнению, их жизнь из-за скудоумия не стоила того, чтобы длиться долго. Четырнадцать лет в психиатрической лечебнице, выписан на основании заключения профессора. Живёт в поднадзорной коммуне.

Целлер сидел в своей комнате — унылой каморке с крохотным оконцем и обаянием камеры смертников. Когда они вошли, он лишь глубже вжался в потрёпанное кресло, не отрывая глаз от телевизора, где шёл какой-то сериал. Каждые несколько секунд с плёнки прокручивали один и тот же смех несуществующей публики.

Для мужчины Целлер сравнительно мал и тщедушен, — отметил про себя Макс.

Дверь открыл один из опекунов — округлый человек лет тридцати пяти по фамилии Бауэр. Коротко и неприветливо покосившись на Целлера, он ткнул его пальцем в плечо.

— К тебе гости, Эрнст, — произнёс он таким тоном, словно пройти до этой комнаты по коридору было непосильной ношей.

Макс обвёл глазами комнату: пятнистый ковёр с затхлым запахом, исцарапанный шкаф, голый деревянный стол — и задумался, действительно ли свобода для Целлера лучше клиники.

— Подобные передачи — отдохновение для души, — внезапно произнёс хозяин, так и не отрывая взгляда от экрана. Говорил он на безупречном литературном немецком, с приятной мелодикой голоса. — Разум в это время может покоиться: чтобы постичь банальность этих шуток, он не требуется.

Бёмер закатил глаза.

— Господин Целлер, мы хотели бы на минуту побеседовать с вами о вашем бывшем… больничном товарище. О Зигфриде Фиссмане.

— Фиссман, да… Он — ищущий.