Мощи Распутина. Проклятие Старца - Уильям М. Валтос

— Пол был не таким, — ответила она. — Он ничего от меня не скрывал.

Пол Данилович был простым человеком, в отличие от большинства мужчин, что она встречала. И он не был привлекательным. Но он очень дорожил Николь как женой, и она часто ловила на себе удивленный взгляд его преданно-щенячьих глаз, словно Пол никак не мог поверить, что она действительно принадлежит ему. «Пока смерть не разлучит нас», — подумалось ей. Она видела, как за спиной О’Мэлли санитары поднимают безжизненное тело Пола с кровати. Слезы выступили у нее на глазах'. Чтобы не заплакать, она прикусила нижнюю губу.

Она знала, о чем думают санитары, — видела по взглядам, которые те то и дело бросали на нее, словно мальчишки, надеясь увидеть приоткрытую грудь или бедро. Должно быть, они сейчас гадали, что она выделывала в постели со своим мужем. Старик, который ей в отцы годится, через четыре недели после свадьбы умирает, обхваченный ее длинными ногами. Она так и видела те порнографические картинки, что проносились у них в сознании.

«Ну и черт с ними», — решила она.

— Думаю, это из-за сердца, — сказал О’Мэлли; его голос, как ей показалось, приобрел сочувственные нотки. — Я постараюсь не распространяться об этом случае. Не нужно, чтобы в городе знали подробности.

— Я была бы вам очень признательна, — ответила Николь.

Но она знала, что подробности так или иначе станут известны. Особенно здесь, в Миддл-Вэлли — городке, где строгие этические нормы были не в почете. Здесь подобная история будет с успехом передаваться от соседа к соседу и обрастать все новыми деталями с каждым пересказом.

Несмотря на то, что в Миддл-Вэлли, как и везде в Америке, царило разнообразие национальностей, его душой были, конечно же, русские. Основной приток населения в этот маленький городок в холмистой части северо-восточной Пенсильвании произошел в 1917 году, когда сюда после революции бежали белые эмигранты. В то время как наиболее богатые семьи: Романовы, Оболенские и прочие, — собрав все ценности, что могли увезти, осели в Париже, Лондоне и Ривьере, менее состоятельные влились в поток европейских эмигрантов, которым открыли путь в Америку. Платой за бегство было подписание контракта на работу в угольных шахтах городков вроде Миддл-Вэлли. В течение последующих лет сюда приезжали русские евреи, изгнанники и беглецы в поисках политического убежища; за ними последовала последняя волна иммигрантов, покинувших Россию после развала Советского Союза. Все то, что осталось у них от родины, — обычаи, суеверия и недоверчивая натура — они передавали детям и внукам вместе с огромной любовью русского народа к сплетням. Поэтому подробности чьей-либо смерти всегда являлись в Миддл-Вэлли предметом повышенного интереса, особенно если покойный был связан с чужаками вроде Николь.

— В подобных случаях вскрытие не нужно, — продолжал О'Мэлли. — Если хотите, мои люди доставят тело в местное бюро похоронных услуг. Так вы сэкономите на услугах гробовщика.

— Спасибо.

— Если этим вечером вы хотите побыть с друзьями, я мог бы вас довезти.

— У меня здесь нет друзей, — вздохнула она.

— Даже среди соседей?

— Даже среди соседей. В этом городе сложно обзавестись друзьями.

— Я понимаю. К приезжим тут относятся с большим подозрением.

Работники морга на каталке вывозили накрытый простыней труп Пола из комнаты, и О’Мэлли дотронулся до Николь, чтобы та отошла с их пути. Каталку провезли мимо нее — так близко, что она могла коснуться Пола, протянув руку, — и затем, обогнув угол, остановили у лестницы.

О’Мэлли наклонился к ней и тихим голосом, будто бы не хотел, чтобы его услышал кто-то еще, произнес:

— Ваш муж никогда не рассказывал вам… — он сделал паузу, видимо, пытаясь подобрать нужные слова. — Ваш муж никогда не намекал вам, что он может что-то скрывать?

— Например? — осторожно спросила она. Этот вопрос, только заданный другими словами, она слышала от него уже второй раз.

— Я не знаю. Может, он что-нибудь держал в секрете, — чувствуя, что она смотрит на него с недоверием, он поспешно объяснился: — Если его что-то беспокоило и он не рассказывал вам, это могло быть причиной стресса. Возможно, настолько сильного, что он стал решающим фактором в его смерти.

Объяснение выглядело логичным, однако ей не давало покоя его нервное поведение.

— Я уже сказала вам — Пол ничего никогда от меня не скрывал.

О’Мэлли пристально посмотрел ей в глаза, как будто пытался выяснить, насколько она с ним откровенна.

— Да, наверное, так и было, — наконец сказал он. — Я бы тоже не стал ничего скрывать от такой красивой женщины, как вы.

Он вложил ей в руку визитку.

— Позвоните мне после похорон, — предложил он. — Возможно, мы сумеем помочь друг другу.

Ничего не изменилось. Даже когда тело ее мужа лежало на первом этаже, все равно ближайший самец видел в ней только легкую добычу.

Она привыкла игнорировать подобные неуклюжие проявления внимания.

Однако подозрительную убежденность коронера в том, что у Пола были от нее секреты, проигнорировать оказалось сложнее.

3

Той же ночью в другой части города Виктор Росток делал вид, что не замечает человека, проскользнувшего в здание полицейского участка и теперь крадущегося к нему со спины. Временный шеф полиции Миддл-Вэлли, лицо которого было освещено ярким светом монитора, осознавал, что представляет собой заманчивую мишень. Этим вечером из двоих патрульных смены первый уехал с медиками по вызову 911, второй просто не пришел. В итоге, Росток находился в участке один. Для того, кому требовалось проникнуть внутрь, лучше возможности было не найти.

В Миддл-Вэлли под временным начальством Ростка работали девять полицейских, из них пять — с полной занятостью и четверо — с частичной. Полицейский участок занимал четыре комнаты кирпичного здания, некогда бывшего таверной. Холодильник для пива в задней части помещения переоборудовали под камеру, комнаты — под офисы.

Во времена процветания Миддл-Вэлли, когда численность населения городка превосходила пятнадцать тысяч, подобных таверн в нем были десятки. Тогда антрацитовые жилы, залегающие под землей, были настолько богаты, а нехватка рабочей силы — настолько острой, что горнодобывающие компании выписывали рабочих со всей Европы. Пассажирские лайнеры высаживали иммигрантов в Нью-Йорке и Балтиморе, откуда их на специальных поездах доставляли в северо-восточную Пенсильванию. Бум продолжался полвека. Когда залежи иссякли, владельцы шахт вернулись в Нью-Порт и Нью-Йорк, оставив после себя изрытые долины, загрязненные реки и обедневшие города.

Однако многие иммигранты из Восточной Европы, в особенности русские, все равно считали эту жизнь лучше той, что была у них в родных штетлах[1] и деревушках. Здесь они