Похищение - Джоди Пиколт

Мы с отцом готовим в кухне ужин.

— Что случилось с Софи? — нахмурившись, спрашиваю я. Выглянув в гостиную, я вижу ее унылый, безвольный силуэт на ковре.

— Она просто устала, — объясняет папа.

Иногда, когда я забираю Софи из садика, она может вздремнуть часок-другой, но сегодня, пока я искала Холли, отцу пришлось взять ее к себе в дом престарелых. И все-таки что-то случилось. Когда я вернулась, она не встретила меня у порога с ворохом последних известий: кто выше всех прыгнул на перемене, какую книжку им читала миссис Изли и что у них было на полдник. Неужели морковка и сыр третий день подряд?

— Ты померял температуру? — спрашиваю я.

— А что, ты купила мне новую? — ухмыляется он. Я бессильно закатываю глаза. — Поверь: как только мы подадим десерт, она мигом придет в норму. У детей постоянно меняется настроение.

В свои неполные шестьдесят отец по-прежнему красив; он, кажется, вообще не зависит от возраста, и его черные, с проседью волосы и тело бегуна никогда не претерпят никаких изменений. Хотя на такого мужчину, как Эндрю Хопкинс, женщины вешаются гроздьями, на свидания он ходит нечасто и повторно так и не женился. Он раньше часто говорил, что главное в жизни мальчика — найти свою девочку, а ему повезло встретить свою в родильном отделении больницы.

Он подходит к плите и заливает растолченные помидоры пивом — одна из многих хитростей, которым его обучили в доме престарелых. Как ни странно, это срабатывает. Тот же старик, правда, советовал ему обвязывать горло Софи черным шнуром во избежание крупа, а ушную боль лечить ваткой, смоченной в оливковом масле и посыпанной перцем.

— Когда уже Эрик вернется? — спрашивает отец. — Мне надоело готовить.

Он должен был быть дома еще полчаса назад, но не предупредил, что задержится, и мобильный почему-то не берет. Я не знаю, где он, но могу представить. В баре «Мерфи» на Мейн-стрит. «У Кэллахана» на Норт-парк. Или, скажем, в придорожной канаве.

В кухню входит Софи.

— Привет! — говорю я, и волнение за Эрика тает в лучах нашего маленького солнца. — Хочешь помочь нам?

Я протягиваю ей тарелку спаржи: она любит ломать стебли и слушать, как они хрустят.

Пожав плечами, она садится спиной к холодильнику.

— Как дела в школе? — задаю я наводящий вопрос.

Личико ее тотчас темнеет, как небо в июльскую грозу — быстро и густо. В следующий миг она поднимает глаза.

— У Дженники бородавки, — объявляет Софи.

— Какая досада! — отвечаю я, попутно пытаясь вспомнить, кто такая Дженника: та, у которой белоснежные косички, или та, чей папа держит кофейню в городе.

— Я тоже хочу бородавки.

— Вот уж не думаю.

В окне мелькают фары проносящейся мимо машины. Глядя на Софи, я пытаюсь вспомнить, заразны ли бородавки или это лишь миф.

— Но они зеленые! — хнычет Софи. — И очень мягкие! И у каждой есть нашивка с именем.

Судя по всему, производители мягких игрушек «Бини Бэйби» не придумали для своей новой коллекции названия поблагозвучней.

— Может, на день рождения…

— Ты и об этом забудешь! — укоряет меня Софи и, сорвавшись, убегает к себе в комнату.

И тут я вдруг замечаю красный кружок на календаре: родительское чаепитие в детском саду было назначено на час дня. В это время я как раз карабкалась на гору в поисках Холли Гардинер.

Когда у меня в начальной школе случались родительские чаепития, я просто не говорила о них отцу. Вместо этого я притворялась больной и сидела весь день дома, чтобы не видеть, как в класс по очереди входят мамы моих одноклассников. Я-то знала, что моя в эту дверь никогда не войдет.

Софи лежит на кровати.

— Детка моя, — говорю я. — Мне очень жаль…

Она отрывается от подушки.

— А когда ты с ними, — говорит она, по живому кромсая мне сердце, — ты думаешь обо мне?

В ответ я поднимаю ее и сажаю к себе на колени.

— Я думаю о тебе даже во сне, — говорю я.

Сейчас, когда ее крохотное тельце прижимается ко мне, сложно поверить, что, узнав о беременности, я подумывала об аборте. Я не была замужем, а у Эрика и без того хватало проблем. И все же я не смогла. Я хотела быть одной из тех матерей, которых невозможно разлучить с ребенком без грандиозного скандала. Мне кажется, моя мать была именно такой.

Жизнь с Софи — когда с Эриком, когда без него, по-разному — оказалась гораздо сложнее, чем я ожидала. Все свои правильные решения я списываю на пример отца, во всех неправильных виню лишь судьбу.

Дверь в спальню отворяется, входит Эрик. На долю секунды, прежде чем память возымеет силу, у меня от восторга перехватывает дыхание. Софи достались мои темные волосы и веснушки, но, слава богу, ничего другого. Она стройная, как Эрик, у нее его высокие скулы, его непринужденная улыбка и беспокойные глаза — такую горячечную голубизну увидишь только в ледниках.

— Прости, что опоздал.

Он буднично чмокает меня в макушку, а я с силой втягиваю воздух, пытаясь различить предательский запах алкоголя. Он берет Софи на руки.

Я не чувствую ни кислинки виски, ни пивных дрожжей, однако это еще ничего не значит: Эрик умеет маскировать красные флажки, он узнал тысячу способов еще в старших классах школы.

— Где ты был? — спрашиваю я.

— Встречался с одним амазонским дружком. — Он достает из заднего кармана плюшевую лягушку.

Софи с визгом выхватывает подарок и обнимает Эрика так крепко, что я опасаюсь за его кровообращение.

— Она нас облапошила, — качаю я головой. — Настоящая мошенница.

— Ну, она просто сыграла на два поля. — Он опускает Софи на пол, и та немедленно бежит на кухню хвастаться перед дедом.

Я заключаю его в объятия и просовываю большие пальцы в задние карманы его джинсов. Я слушаю, как прямо у меня под ухом бьется его сердце. «Прости, что усомнилась в тебе».

— А для меня лягушки нет?

— Ты свою уже получила. Потом ты ее поцеловала — и это оказался я. Помнишь? — Чтобы проиллюстрировать свой рассказ, он прокладывает губами тропинку от маленького уплотнения у меня на шее (это шрам: несчастный случай на санках, мне было два года) прямиком к губам. Я чувствую вкус кофе, вкус надежды — и, слава богу, больше ничего.

Мы стоим так несколько минут, даже когда поцелуй окончен. Мы просто стоим в спальне нашей дочери, прижавшись друг к другу, в тишине, одни в целом мире. Я всегда его любила. Даже с бородавками.

В детстве мы с Эриком и Фицем придумали свой язык. Я уже почти ничего не помню, кроме трех слов: «вальянго», что значило «пират», «палапала», что значило «дождь», и «рускифер», у которого в английском эквивалента не было. «Рускифером» называлось бугристое дно плетеной корзины, соединение прутьев, служившее также обозначением нашей дружбы. Тогда детские игры еще не вписывали в графики и не оснащали подобиями брачных контрактов, как сейчас. Чаще всего поутру один из нас просто заскакивал к другому и мы вместе шли за третьим.