Конго Реквием - Жан-Кристоф Гранже

– Он тоже мау-мау? – обратился он к ним на суахили.

Смех смолк. Выпученные глаза, выражающие самые разные чувства. Ненависть, недоверие, безумие. А еще, как масло в огонь, нервное возбуждение, порожденное то ли алкоголем, то ли наркотиком.

– Он ваш командир, верно?

Обезьяна продолжала свои выкрутасы.

– Точно, дядюшка! – прыснул наконец один из бойцов. – В самую точку. Это наш командир!

Другие тоже развеселились. Волна смеха превратилась во всеобщий гогот, сопровождавший прыжки обезьяны.

Взгляд через плечо: Красный Берет сосредоточенно рылся в одном из ящиков.

– И он настоящий мау-мау, а? – продолжил Морван.

– Самый лучший, босс! Самый лучший!

Беззаботные убийцы хлопали себя по ляжкам. Животное, возбужденное выкриками, вовсю кувыркалось в опавшей листве.

– Тогда где его «калаш»?

Вопрос застал их врасплох. Чей-то свист заставил Грегуара повернуть голову: командир подзывал его. Он не торопясь подошел – каждая выигранная секунда позволяла ему лучше продумать свой план.

– Чё там внутри?

Чернокожий пнул ногой один из ящиков – если Морвану не изменяла память, там лежало штук сорок полуавтоматических винтовок.

– Оборудование для разведки. Я геолог.

– Открой! – приказал африканец.

Морван бросил взгляд назад: один из повстанцев делал вид, что дает свою винтовку обезьяне, та пыталась ее схватить, мау-мау всякий раз отдергивал руку, вызывая новый взрыв смеха.

– Я не знаю, куда дел ключ.

Вранье было очевидным, и чернокожий даже не обратил на него внимания:

– Открой!

– Говорю же, я не знаю, где…

– Открывай, братец. Иначе я найду ключи на твоем трупе.

Он порылся в карманах. Бросил еще один взгляд на остальных: обезьяна только что схватила автомат. Морван был уверен, что эти недоумки не сообразили поставить его на предохранитель.

– Слово даю… – забормотал он, – я…

Его прервала автоматная очередь.

– Твою мать, что там такое… – заорал Красный Берет.

Обезьяна, не спуская пальца со спускового крючка, скосила троих мау-мау. Все бросились на землю, кроме командира, который застыл в потрясении. Пуля в голову: Морван выхватил свой ствол и снял его первым. Потом развернулся и вогнал следующую пулю в сердце одного из двух охранников, которые пытались в него прицелиться. Тридцать лет упражнений в стендовой стрельбе – в этом вся разница.

Он снова повернулся, готовый прикончить обезьяну, но та, перепуганная выстрелами, которые сама же и сделала, отбросила винтовку и побежала прятаться. К несчастью, ее лапы запутались в ремне «калашникова» и избавиться от него она никак не могла. Настоящий номер в духе Чарли Чаплина.

Африканское безумие: только оно и было здесь нормой.

Один из чернокожих еще дергался. Морван метнулся и разнес ему череп. Осторожно двинулся к обезьяне, которая по-прежнему крутилась на месте, достал нож и умудрился перерезать ремень автомата. Зверек кинулся в сторону и спрятался на дереве, в нескольких метрах над своими остывающими хозяевами.

Воцарилась тишина.

На первый взгляд никто из членов его группы не пострадал. Истинное чертово чудо. Лежа на земле, они, казалось, были готовы закопаться с головой в опавшие листья.

Семь убитых – командный счет при поддержке шимпанзе.

Мишель поднялся. Его била такая дрожь, что говорить он не мог. Состояние Морвана было немногим лучше, но ему удалось отдать приказ:

– Соберите их оружие и припасы.

Война объявлена. Выстрелы оповестили об их присутствии других мародеров. Нужно раздать патроны своим солдатам. Ускорить продвижение. Добраться до рудников – до Кросса и его тренированных ребят – как можно быстрее. Не всякий раз им будет так везти.

Убирая оружие в кобуру, он указал на обезьяну, сидевшую на обвитом лианами дереве:

– Дайте ей пару кусочков сахара. Мы обязаны ей жизнью.

26

Он оказался в семейном поместье во Фьезоле, на холмах Флоренции, не испытывая при этом ни малейшего удовольствия. На самом деле он был уверен, что никогда больше и ногой сюда не ступит. Его разместили в спальне Д’Аннунцио – каждая комната носила имя одного из итальянских писателей, что было не лишено пикантности, учитывая, что хозяин дома, мир праху его, был неграмотным. Он поехал вместе с Софией и детьми, и всю дорогу его не покидало чувство глубокой внутренней неловкости. Что подумают Мила и Лоренцо? Что их родители снова вместе? Что смерть nonno^[36] положила конец всем ссорам и обидам?

Во время полета он всячески демонстрировал раскованность и хорошее настроение. Все то, чего он был лишен с момента, когда отказался от кокаина. Ломота во всем теле не отпускала, приступы дрожи тоже. Сидя рядом с Лоренцо, он помогал ему с раскрасками и сорвал раздражение на фломастерах.

Сейчас он был один. Наконец-то. За окном спальни – усыпанная золотой пыльцой и укутанная туманом мечта. Вдали – купола и колокольни Флоренции, красные крыши, розовые крыши, узкие улочки, переполненные шедеврами. Чуть ближе – откосы холма с россыпью безмятежных дворцов, уже начавших наливаться солнцем: празднество света этим вечером заканчивалось во всей своей красе медовыми или золотыми сумерками – на выбор, в зависимости от настроения.

Он перевел глаза вниз, на парк: песчаные террасы, бассейны, чуть ли не переливающиеся через бортик, зеленеющие изгороди, столетние деревья… Зрелище дышало совершенством вне времени и возраста, квинтэссенцией Италии. Даже патрулирующие повсюду церберы, без сомнения вооруженные, были данью определенной местной традиции: мафия, интриги, жестокость.

Лоик знал только еще одного человека, способного окружить себя такого рода карикатурами: своего отца. Он не попытался связаться с ним, но Мэгги, конечно же, сообщила мужу. Старик наверняка потрясен. Лоик не испытал настоящего шока, узнав, что они были старинными друзьями и втихаря устроили свадьбу своих детей. Главари решили связать этим браком свои семьи, как поступали в старину монархи, чтобы объединить королевства. В первый момент ему кровь в голову ударила – он даже угрожал отцу пистолетом, – но потом он успокоился. В сущности, предки стремились упрочить свои состояния, то есть то наследство, которое оставят им, никчемным отпрыскам.

Он нацепил темные очки, чтобы рассмотреть парк во всех деталях. Никто бы и не догадался, что снаружи у каменной стены тучами роились папарацци – убийство Монтефиори стало сенсацией недели. Под кипарисами графиня раздавала приказания слугам, накрывавшим на стол, – в ноябре еще можно пообедать на воздухе. Высокая, изящная, затянутая в платье от «Прада», она походила на скульптуру Джакометти. Приближаясь к ней, вы испытывали чувство, будто попали в исповедальню. От нее исходил сумрачный свет, и говорила она всегда тихим голосом.