Горгона - Валерий Бочков

Я повернула ключ зажигания, стартёр капризно покряхтел, но движок всё-таки завёлся.

— М-да… — звонарь брезгливым пальцем провёл по пыльной торпеде, вытер палец о штанину.

— На себя посмотри, — огрызнулась я, втыкая вторую передачу.

— Первую включи, — сказал он. — Заднее буксует.

Задним колесом я заехала в канаву, когда парковалась. Очень не хотелось, но я всё-таки перешла на первую скорость.

— И не газуй.

Вот ещё инструктор, мать твою, по вождению на мою шею — подумала, но смолчала. А он открыл бардачок и бесцеремонно там начал копаться.

— Ну что ты рыщешь?

— Парабеллум…

Он нашёл пачку сигарет, вытащил одну, поднёс к носу и вдохнул.

— Или «Смит-энд-Вессон». У таких чокнутых тёток непременно в бардачке лежит здоровенная пушка офигительного калибра.

Кое-как удалось выползти на дорогу. Я достала телефон, ткнула. Навигатор не работал.

— Тут сигнал хилый, — звонарь сказал, прикуривая. — Многие жалуются. Лес и рельеф местности…

— Где тут Марейкино? — перебила.

— Марийкино… — он глубоко затянулся и прикрыл глаза. — Не «е», а «и».

— Да какая хер разница! Где?

Звонарь бережно выпустил дым тонкой струйкой. Впрочем, от звонаря там уже ничего не осталось. Небрежным жестом он ткнул в ночь.

— Через пять вёрст свернёшь направо. Сразу после кладбища.

Через пять километров я свернула направо. Затормозила и прижалась к обочине. Навигатор неожиданно ожил. Он утверждал, что до цели нашего путешествия остался всего один час и одиннадцать минут. Фары выхватывали из темноты кусок разбитого шоссе, клок пыльной травы на обочине и сплющенную пивную банку. За пределами жёлтого полукруга света лежала абсолютная чернота — там запросто могла начинаться бездна ада, Марианская впадина или бескрайний космос. Звонарь докурил до самого фильтра, открыл окно и выбросил окурок. Тут же достал из пачки новую сигарету.

— Только мне с утра нужно обратно. У меня служба. Сама понимаешь, — сказал, прикуривая. — Ты меня подкинешь до Лавры… я надеюсь?

— Подкину… — я задумалась, после спросила. — А пруд тот глубокий?

— Наш? Только это не пруд — озеро. Гефсиманское. Там раньше скит был, так и назывался…

— Глубокий, спрашиваю! — перебила я.

— Метра три. Четыре, может. Там ил. Торфяники рядом, потому дно…

— Ил? Ил — это хорошо. Очень хорошо.

— Потому и карась. И линь. В том году Кирюха на три кило линя взял, так мы всей…

— Америка, — строго сказала я. — Кончай юродствовать. И слушай внимательно.

Он повернулся ко мне.

— Мы обмотаем труп цепью. На твоей лодке отвезём на середину. И там…

Выставив ладони, я двинула их вперёд.

— Цепь? Какая цепь? — он поморщился. — Кармен, ты что, бредишь? Где мы возьмём цепь среди ночи?

— В моём багажнике. Пятнадцать метров стальной цепи. Цепь отличного качества. Но главное — очень тяжёлая.

— Ну ты… — в голосе был испуг пополам с восхищением. — Я всегда подозревал, что ты страшная женщина. И абсолютно чокнутая.

Эту тему мне не хотелось развивать. Мы выехали на шоссе. Америка поднял стекло, оставив узкую щель. Оттуда здорово дуло, но я ничего ему не сказала. Ехали молча. Америка прикрыл глаза. Наклонив голову, подставил лоб сквозняку. Ладони его лежали на коленях, против воли я поглядывала на левую. Ту, что без пальцев.

После смерти матери я тоже хотела убить себя. Странно, я никогда её не любила, но именно её исчезновение сломало меня окончательно. Когда была боль, мне думалось — вот оно — самое страшное. А потом пришла пустота и она оказалась ещё страшнее. Любая эмоция — отчаяние, ужас, скорбь означает, что ты ещё жив. А вот пустота… Думаю, именно апатия и спасла мою жизнь, мне было просто лень убивать себя. К тому же в психушке лежало немало суицидников, из их рассказов я сделала вывод, что убить себя гораздо сложнее, чем это может показаться на первый взгляд. Чисто технически непросто. Человек на удивление живуч. К тому же в решающий момент рядом обязательно окажется какой-нибудь спасатель. Непременно кому-то захочется вынуть тебя из петли, выключить газ или перевязать вены. Или нырнуть за тобой на глубину. Справа от меня дремал вполне живой пример.

Пример дремал и улыбался во сне.

— Ты ничего не обязана ему объяснять, — сказала Ида. — Ничего!

— Себе самой бы объяснить, — ответила я.

— Ты что? Опять? — возмутилась она. — Мы же всё решили!

Я кивнула, впрочем, не очень уверенно.

— Да… и ещё… — она запнулась.

Замялась, очевидно, прикидывая как сообщить мне что-то важное. Я насторожилась:

— Ну?

— Ты всё сделаешь сама, — сказала Ида твёрдо. — Сама. Без моей помощи. Иначе нет смысла.

И добавила чуть мягче:

— Разумеется, я буду рядышком — ага. Для подстраховки. На всякий пожарный.

Америка завозился, зевнул.

— Что ты там всё бормочешь? — спросил капризно и зевнул снова. — Бормочет и бормочет…

Пытаясь потянуться, он стукнулся головой, тихо выругался, тут же торопливо перекрестился. Нагнулся, кряхтя, что-то начал дёргать под сиденьем: наверное, хотел отодвинуть кресло. Его заклинило года три назад. Плюнул, достал из бардачка сигареты.

— Тридцать лет, представляешь? — затянулся и выпустил дым. — Не курил. Тридцать лет… Да, забываю всё спросить — ты зачем побрилась наголо?

Я ладонью отогнала дым от лица.

— Окно открой, — и серьёзным тоном добавила. — А побрилась я, чтобы мои волосы не превратились в змей.

Он сперва не понял, потом дурашливо засмеялся. Выпустил аккуратное кольцо, оно доплыло до стекла и медленно сползло вниз.

— Да, в ядовитых змей. А ещё, — продолжила я, — от моего взгляда мужчины превращаются в камень. Причём, обрати внимание, только мужчины.

— Ясно. Потому и очки розовые. Чтоб случайных мужиков не сделать каменными.

— Ирония твоя свидетельствует лишь о невежестве и высокомерии, свойственным всем мужчинам. Хочешь убедиться?