Ты знала - Эшли Одрейн

Когда мама нас бросила, папа вел себя так, будто ничего не случилось. Ему не пришлось прилагать к этому никаких усилий – мама принимала все меньше и меньше участия в нашей жизни и в основном наблюдала за нами со стороны, будто смотрела надоевшее кино, которое давно собиралась выключить.

Единственное, что изменилось после маминого исчезновения, – папа переложил мою зубную щетку и расческу в верхний ящик комода, запачканный косметикой и липкий от лака для волос, вечно подтекавшего из флакона. Теперь мне не приходилось хранить вещи под раковиной рядом с отбеливателем; это означало, что у меня появились новые обязанности, но я не знала, в чем они заключаются.

По пятницам папа приглашал приятелей играть в покер. Я уходила к миссис Эллингтон, болтала с Томасом, смотрела кино и жевала попкорн, пока она не выключала телевизор и не провожала меня домой. Обычно я тут же шмыгала к себе в комнату, но однажды вечером задержалась в коридоре и прислушалась. Дом пропах крепким одеколоном, пивом и вяленой говядиной – папа на всю ночь оставлял открытым окно в кухне, так что утром не особенно воняло.

Я не возражала против подобных посиделок, когда дом был полон мужчин и их запахов. В такие вечера папа, казалось, становился самим собой. После смены он позволял себе всего один стакан скотча, не больше, зато его гости себя не ограничивали. В тот вечер они неразборчиво ругались. Кто-то грохнул кулаком по столу, по кафельному полу зацокали фишки для покера.

– Хватит водить меня за нос, – произнес отец незнакомым, сдавленным голосом.

– Это твоя жена водила тебя за нос, жалкий ты слабак. Неудивительно, что она сбежала.

Папа встал, дрожа от ярости, но тут заметил меня. От страха я словно приросла к месту. Он велел мне немедленно отправляться к себе. Кто-то опрокинул бутылку, стоявшую на журнальном столике. Один из папиных приятелей сказал: «Ладно, парни, пора по домам». А другой добавил: «Не бери в голову, Себ, он, видно, выпил лишнего».

Утром папа извинился передо мной за то, что мне пришлось услышать. Я пожала плечами и спросила:

– Ты о чем?

– Иногда люди могут говорить про тебя гадости, Блайт, но это неправда. Правда в том, кем мы сами себя считаем.

Я пила апельсиновый сок, папа – кофе. Я решила, что он гораздо лучше своих приятелей, и все же слово крепко запало мне в память – «слабак». Жалкий ты слабак. Папа никогда не настаивал на своем, ни разу не запретил маме ездить в город. Мне вспомнилась мокрая тряпка, свисающая с его головы, кровь в туалете, телефонный звонок незнакомого мужчины, мамины таблетки, разбитые тарелки. Как безропотно он переселился на диван в гостиную.

Я ненавидела маму за то, что она бросила папу, однако, судя по всему, он и не пытался ее остановить.