Сыч - птица ночная - Лев Пучков

Поликарпыч обиженно надулся и юркнул в кабину. Я досадливо сплюнул и полез наверх. Не было смысла объяснять глубоко приземленному мужичку Поликарпы-чу, что такое несвоевременно нахлынувшая ностальгия, — все равно не поймет. Когда я с командой работал в ЗОНЕ, мы частенько из озорства писали флуоресцентной краской на скалах и камнях близ караванных троп разнообразную похабщину. Дабы «сталкеры» читали и задумывались над смыслом бытия. Нет, действительной необходимости в этом не было. Была потребность. Как бродячие псы метят свою территорию, оставляя информацию собратьям по виду, так и мы, руководствуясь неосознанными хулиганскими посылами, желали подтвердить свои привилегии и права хозяев ЗОНЫ. Чтобы любая тварь, осмелившаяся погнать караван через ЗОНУ, тряслась от страха и твердо знала — это смертельно опасно! Незримые рубежи России охраняют не эфемерные законодательные акты и декларативные федеральные запреты, а реальные мастера ратного труда, жестокие и беспощадные. И мастера эти могут появиться черт-те откуда в любой момент, и надерут задницу всем подряд, и заминируют караванную тропу, так что лучше подумать сто раз — стоит ли соваться… Да, славные были времена, но вспоминать о них не стоит, печень от обиды пульсировать начинает. А «Не ходи на Русь, чечен…» — была нашей излюбленной писулькой. Только год назад эта писулька несла в себе вполне реальную перспективу скоропостижной смерти и страшную угрозу для супостата. А сейчас — это не более чем надрывный ностальгический всплеск растревоженных недр души моей.

— Больно мне, больно… — проскрипел я, усаживаясь в «Ниву» и от нечего делать принимаясь созерцать хмурую панораму едва видневшегося отсюда Сунженского хребта. Косматые меловые тучи, с раннего утра медленно обволакивающие небосклон, обещали угостить окраину России доброй порцией снега, напомнить изнеженным теплом южанам, что зима стоит на дворе. На душе у меня внезапно тоже сделалось пасмурно, тягостно заломило сердце, мысли мрачные полезли в голову. Я вдруг почувствовал себя лишним в этой жизни. Да, было время, была команда, была борьба не на жизнь, а на смерть — все это вписывалось в тутошний уклад, не вызывая ни у кого сомнения в необходимости их существования. Мы минировали тропы, отстреливали «сталкеров» и информаторов, охотились за тайнами и секретами ЗОНЫ, а противоположная сторона, как полагается, тщательно прятала от нас их, разминировала тропы и принимала все меры предосторожности, дабы как можно реже с нами встречаться на необъятных просторах приграничья. Удивительное дело, но вся зоновская братия воспринимала факт нашего существования как неизбежное зло — пожалуй, так уголовники воспринимают факт существования милиции. При случае, конечно, норовили изничтожить, но никому в голову не пришло устроить за нами слежку и вычислить месторасположение базового района, чтобы одним ударом аннулировать всю команду под корень. Зелимхан — не в счет, это, так сказать, особый случай. А так — никто не возмущался, привыкли все.

И вот теперь, спустя год после того, как все это рухнуло к чертовой матери, вдруг появляется откуда ни возьмись этакий домоделанный Робин Гуд, накопивший подкожного жира на офисной работе, и хочет в индивидуальном порядке восстановить прежнюю систему. Имеется у него такое вот непреодолимое желание — как непроизвольная эрекция при встрече с любимой женщиной после длительного воздержания. Команды у него нет, экипировки — тоже, старые связи и информационные каналы, позволявшие в прежние времена чутко реагировать на обстановку, утрачены. Он один. Ну и как вы думаете, что с ним сделают после того, как он хотя бы единожды высунет где-нибудь здесь свою растолстевшую от безделья репу?! Если вы полагаете, что вся зоновская нечисть выстроится в очередь, чтобы от избытка чувств поцеловать его взасос в сахарные уста, вы не совсем верно понимаете ситуацию. Все будет наоборот — это я вам гарантирую…

Я тяжко вздохнул, побарабанил пальцами по приборной панели и прислушался к мелькнувшей в голове подленькой мыслишке. А может, не стоит? Деньги у меня пока есть. Враги не подозревают, что я жив, — можно гулять спокойно (натянув шапку на нос и подняв воротник). Может, двинуть куда-нибудь подалее, соскочить по-тихому, пока не началось? К тому же Грегу Макконнери, в Штаты. Возьмет с руками и ногами — хоть в охрану, хоть джентльменом для особых поручений. Не думаю, что кому-нибудь из моих кровников придет в голову разыскивать меня там — особенно после моей мнимой смерти. А дом? Мой дом, в котором живут враги? А команда?

Вдруг они все живы-здоровы и где-нибудь у казаков по-прежнему занимаются ратным трудом! А девчонки? Черт с ним, с оружием, наркотой и контрабандой — возили и возить будут. Но эти изуверы тащат в ЗОНУ русских женщин, за которых можно выручить хорошие деньги. Семеро — это ничтожно малая толика, это я в течение двух недель за ними наблюдаю. А сколько перетаскали за год?! Я посмотрел на черную линию Сунженского хребта, и перед мысленным взором с поразительной ясностью возникла картинка. Шла симпатичная девчонка где-нибудь в Ессентуках, гуляла из музыкального училища с нотной папкой, мороженое трескала и мечтала о прекрасном принце. А тут откуда ни возьмись подскочили на тачке удалые хлопцы, затянули девчонку в салон и укатили. И повезли несостоявшуюся музыкантшу в числе нескольких таких же несчастных вот за этот самый хребет, что виднеется вдали. Родители и близкие — в трансе, милиция — всероссийский розыск, прекрасный принц все глаза проглядел, веревку мылит. А все — нету девчонки. Будет сидеть взаперти в какой-нибудь сакле на высокогорном пастбище, и будет ее беспощадно драть в разные места все джигитское мужепоголовье этого самого пастбища, хрипло рыча от страшного возбуждения. Ох и любят они «белий баба»! А через пару месяцев она умрет. Наши женщины не живут долго в плену у горцев — практика так свидетельствует. И мрут они в большинстве случаев не от инфекций, которые никто не лечит, не от кровотечений и побоев. Можете мне поверить на слово — я довольно долго терся рядом с этой грязной кухней. Наши женщины в горском плену умирают от тоски. Они не рождены быть рабынями — их свободолюбивая славянская натура яростно протестует против такого чудовищного недоразумения. Наши женщины не могут простить нам, славянским мужикам, что мы позволили басурманам надругаться над ними, — они не приемлют этого произвола еще и потому, что произошло это не в тринадцатом веке, при штурме посада, а в наши дни, когда цивилизация настырно ломится генной инженерией в дома с евроремонтом, плещет виртуальной реальностью в наши холеные лица, забывшие тень от забрала, цепляется нитями глобальной сети за наши слабые руки, которые уже не в состоянии держать тяжелый меч. Мы не можем защитить свою прекрасную половину. Души древних воителей возмущенно ропщут в нашем захиревшем астральном поле. Наши женщины умирают в горском плену не от физических страданий. Они сгорают от стыда за нас…

Вспомнил свою несчастную жену, которая сполна испытала все прелести чеченского плена, и до того вдруг захотелось стрелять — аж зубы свело. А лучше — не стрелять. Лучше голыми руками. Хрясть — в височек! Шарах — ребром ладони по кадыку! И подхватить могучее тело падающего врага, вобрать в себя его последний трепет, впитать частичку его воинского умения, боевого духа, истекшего из умирающего в виде конвульсивной дрожи. И так далее в том же духе — хэй-йя!!! Раззудись плечо, развернись во всей красе боевая пружина — это мы умеем. И вообще — о чем разговор?! Какое там, к чертовой матери, «соскочить по-тихому»!