Последний паром Заболотья - Настасья Реньжина

Аленка заранее скучала. Скоро ей придется ездить в школу, возвращаться домой поздно, делать уроки и спать. Теть Веру навещать на выходных. Горько.

Девочка скинула шлепки, прошмыгнула на кухню – у теть Веры она огромная, не то что у Смирновых: большой круглый стол с клетчатой клеенкой, ваза с полевыми цветами посредине, красивые чашечки с блюдцами. Теть Вера знала толк в чаепитиях. Она поставила на стол блюдо с печеньем, охнув, уселась, тут же вскочила:

– Конфеты забыла! Аленушка, а ты что такая грустная? Рассола напилась?

Она подумала, что, услышав нелепицу про рассол, девочка засмеется, но та сильнее нахмурилась:

– Теть Вер, а правда, что в нашем доме жил колдун?

– Матерь ты Божья!

Теть Вера схватилась за сердце, правда, позабыв, с какой оно стороны, держала руку на правой груди, и бухнулась обратно на стул.

– И кто ж тебе такое сказал?

– Вовка.

– Во-о-овка! – протянула теть Вера. – Вот же сорванец! Я ему покажу колдуна! Жаль, что не появляется у меня! Колдун! Вот же придумал.

– Значит, не было колдуна? – спросила Алена.

– Ну как тебе сказать… И да, и нет.

Девочка вздрогнула.

– Как это?

– Такая история дурацкая совершенно. Ты пей, пей чай-то. А я пока расскажу. Это лет пятнадцать, что ли, назад было. Или больше? Не помню уже. Он появился в Заболотье будто ниоткуда. Неожиданно так появился. Как сейчас помню: прошел от Дома культуры до Полевой. Одежда на нем была рваная, а лицо чумазое, наверно в саже. Особенно по щекам такие длинные черные полосы. И походка, помню, была у него неровная – хромал он. Руки еще, знаешь, выставил перед собой, пальцы загибал, будто дома считал или людей. На улице от него шарахались как от чумного. А он знай себе брел, ни на кого не смотрел. Взгляд пустой, куда-то мимо. Мимо людей, мимо улицы, мимо всего. Заброшенный дом вычислил на раз, словно чуйка какая у него была. Никто ему не подсказывал, не говорил, что он может в доме этом поселиться. И разрешения он не спросил – зашел и стал жить.

Теть Вера плеснула в чашку заварки и, не отхлебывая, продолжила:

– Что он колдун, первой Галина, продавщицей тогда работала, заговорила. Она с ним первой же и лицом к лицу столкнулась. Испугалась. Рассказывала потом, что, когда он зашел, звуки пропали, хотя у нее музыка по радио играла, но оно тут же забарахлило и вырубилось. И воздух, говорила она, стал тяжелый, не вдохнуть. Что он просил, Галина не понимала, мол, говорил колдун непонятно, будто не по-нашенски. Когда увидел, что его не понимают, начал тыкать крючковатыми пальцами в продукты. Покупал долго, для Галины – мучительно. И никто, пока колдун в магазине был, не зашел, будто отвело, хотя время обеденное – все как раз за хлебом бегут. Продавщица говорила, что колдун якобы щит невидимый над зданием поставил. И отчего-то в Заболотье Галине поверили. Она еще сказала, что видела у него в кошельке фотографию с перевернутым крестом. После этого местные окончательно согласились: новенький – колдун. Решили, что перебрался он в Заболотье из Черной Грязи – деревни, что за переправой налево. Сейчас уже, слава богу, заброшена деревня та, вымерла.

Аленка нервно разглаживала ногтем фольгу от конфеты:

– Не знаю такой деревни. Что за Черная Грязь?

– Деревня страшная была, – теть Вера понизила голос. – С давних времен жили в ней одни колдуны да ведьмы. Женились друг на друге и рожали новых колдунов и ведьм. Знающие люди обходили Черную Грязь стороной, но, если требовалось заговорить грыжу или приворожить парня, так ползли туда. Именно ползли, потому что идти на двух ногах было страшно. Кто в Черной Грязи бывал, говорил, что место жуткое: дома вразнобой, черные, с плесенью по стенам, ни одного деревца, трава вытоптанная – голая земля. Кто-то описывал странные круги и жертвенные камни. Кто-то рассказывал, что вокруг деревни той повешенные на деревьях, болтаются от ветра, наводят жути. Я точно не скажу, что из этого правда, что нет – я в Черной Грязи не бывала. В деревне колдуны разводили поросят, черных, но в округе их не покупали. Считали, что животные прокляты, а мясо их отравлено. Колдуны продавали поросят далеко отсюда, туда, где не знали о проклятии. Может, в Череповец или в Вологду. И вот, значит, черногрязский колдун поселился в Заболотье. Местные до того перепугались, что, не сговариваясь, понесли колдуну дары, или жертву – кто как называл, посчитали, что так нужно с ним обходиться. Из рук в руки ничего ему не передавали – не положено да и боялись. Оставляли на крыльце еду, одежду, обувь, дрова, газеты, посуду – кто что мог.

Теть Вера сложила перед собой конфеты небольшой пирамидкой, пряник добавила, словно тоже колдуну подношение готовила.

– Случай еще был, – сказала она, глядя в окно. – Один нездешний мальчишка стал дразнить колдуна. Уж что на него нашло, не знаю. Колдун брел себе по улице, никого не трогал. Мальчишка ему крикнул вслед что-то неприятное, уродом, кажется, назвал. Колдун ответил, но мальчишка не разобрал ни слова и толкнул колдуна в живот. Тот качнулся, но не упал. Мальчишка разбежался, чтоб колдун повалился и подняться не смог. Но тут его за ухо схватила тетка, к которой он на лето приехал, спросила, что это он удумал. Мальчишка боялся тетки: она большая, грузная и всегда сердитая. А, это же теть Клава Петрова, знаешь?

Аленка закивала. Теть Клаву все знают и все боятся: с ней лучше не шутить, ей лучше не перечить – отругает, не посмотрит, что чужой ребенок. А то и крапивой хлестануть может. И уши крутит всем провинившимся перед ней, не только племяннику.

– Так вот она. Племянник ее сжался и запищал, что это не он, он ничего такого не сделал. Тетка сильнее крутанула ухо. Мальчишка заплакал. Тетка Клава повернулась к колдуну, стала выспрашивать – обидел, не обидел того племянник, попросила не сердиться, обещала заплатить за оскорбление в тот же день. Вечером мальчишка притарабанил к дому колдуна корзину с продуктами. Молоко, мясо, конфеты, пироги – племянник еле дотащил. Уже не такой смелый, как днем: ноги тряслись, губы дрожали. Тетка рассказала ему, кого обидел, и о том, что колдун с ним за такое сделает. Потом заставила корзину отнести. Мальчишка поставил ее