Клон - Леонид Могилев

— А мы где?

— Черт его знает.

— Ты расскажи, как на этот раз обошлось.

— Легко. «Точка-М», «тюльпаны». Это минометы двухсоттридцатимиллиметровые, бомбы по две с половиной тонны. Но и братков легло поболе прошлого. Или столько же. Я пятьсот шестому полку был придан. Взяли контуженого. Я у пехоты был. По делам. Они накапливались за стенами. Мы девятиэтажки брали. Мужики «мухи» готовили, «шмели», гранаты из ящиков брали. Нас девятиэтажки держали. Я дал лично корректировку. Прошлись из «тюльпана». Вместо девятиэтажек — холмы. Курганы. Глядь, дилять, а за ними пятиэтажка новенькая и целая. Тут же снайпера приложились по нам. Штукатурка посыпалась. А у них тоннелей порыто по городу!.. Все сначала. Я связываюсь с «цэбэу». Прошу по новой цели. Даю цифру. Видел, как мина падает? Нет. Откуда тебе. Прямо из зенита. Как капля жирная. И нет пятиэтажки. Вернее, есть первых два подъезда, и пятый, и шестой. А третьего и четвертого нет. Кердык. Пока они чухались, пехота пошла, почти взяла дом. Но суки эти с флангов еще ударили. У них там каждый канализационный люк стрелял. Значит, снова назад. Потом опять подарок с неба. Часа через два взяли. И я довольный и веселый отправляюсь к себе. А потом дурацкая ситуация. Идти метров четыреста. Потом путь отлажен. А вообще до моего хозяйства девять километров. А на передок я полез, потому что корректировщиков поубивало, и мы стали пенки выкидывать. Своих накрыли. Меня Трошев и отправил на передок. Ну вот. Перемещаюсь. Грамотно так, осторожно. Случайный разрыв рядом. Двое со мной — насмерть, я контужен. Так эти суки как из-под земли появляются и тащат меня в канализацию. И к себе в бункер. Среди бела дня. Такие вот котлетки. Они тут жрать-то дают?

— Чуреки. Или как их там. Шашлыка не получишь. Это я, когда добирался сюда, хорошо кушал. Начиная с Дагестана. Потом еще один раз. Когда заболел. Меня дедушка Бадруддин любит.

— Кто такой?

— Хозяин.

— А сюда зачем попал?

— Долгая история. Расскажу. Думаю, времени хватит.

— Надейся и жди. А ты выглядишь-то хреново. Опаршивел.

— То ли еще было. Посмотрю я на тебя через месяц.

— Сплюнь.

— А долго еще войне быть?

— Навечно.

— Опять, что ли?

— Навечно, я тебе говорю. Пока до последнего этот корень не выведем. У них на рынке чеченки торгуют в аулах. Мужики со стороны смотрят. Сигареты, макароны, чай. А маленькие чеченцы подходят, смотрят так проникновенно и обещают резать нас. Всех под корень. До депортации не доводить. Баба твоя где сейчас?

— Ах, если б я знал… Была наверху, в доме. Теперь нет, наверное. Если б знал…

— Если бы да кабы.

— Так это ж геноцид. Не позволят.

— Кто тебе не позволит? В Грозном до войны только русские жили и их чеченские начальники. А теперь я лично три квартала снес под корень. И узкие улочки Риги снесу. Помяни мое слово. Вот только выберусь.

— Думаешь, получится?

— Ты про Ригу?

— И про то, и про другое.

— Во-первых, в Риге сорок процентов нашего брата…

— А хрена же они позволяют над собой проводить социальные эксперименты?

— Их предали. Съезды, протоколы, комиссии. Ты запомни. Чтобы жить по-человечески нужно отказаться от трех вещей: от двух ящиков — телевизора и ящика для голосования.

— А третье?

— От налогового инспектора. И все. Власть эта рухнет за три месяца. И помяни мое слово, так и будет. Ты сам-то, конечно, демократ?

— Да я никто. Чмо на палочке. Биомасса.

— Вот именно. Ладно. Я Василий.

— А я Андрей.

— Жрать когда дадут?

— К вечеру.

— А вода есть?

— В ведре.

— А параша?

— С этим лучше. Тут прямой сток. Посрал и сливай из ведра же.

— Отлично. Куришь?

— Нет.

— А я курю. И с фанатизмом. Попросить — дадут?

— Нет.

— А что же делать? Здоровый образ жизни вести?

— Другая смена даст. Эти не дадут.

— А другая когда?

— Тут их двое. Один совсем дерьмо. Второй ничего. Иногда помогает. Водку приносил. В баночке. Малолетки. И девка носит.

— И как?

— Девка?

— Водка.

— Чистый керосин.

— Но пить можно?

— Нужно. «Асланов». Я тут со стариком чачу пил. Дивное зелье.

— Со стариком, ты сказал?

— Ага.

— И где он?

— Был, да весь вышел.

— Ну-ну…