Сценарий - Генри Сирил

Частный детектив усмехнулся.

– Мистер Гудман, я много лет занимаюсь своей работой. Поверьте, меня никто и ни в чем обвинить не может. Я помог заказчику разыскать человека, и мне вовсе не обязательно должно быть известно, что случилось после. А значит – никакого укрывательства, по крайней мере осознанного, с моей стороны нет.

– Тогда зачем вы мне все-таки позвонили?

Дойл флегматично пожал плечами.

– Мне просто хотелось… скажем так: я устал ворочаться до полуночи в постели перед тем, как уснуть.

– Еще раз спасибо.

– Удачи, мистер Гудман. Она вам пригодится, когда вы с ним встретитесь.

Я хотел спросить, что он имеет в виду, но Дойл уже протягивал руку для прощания.

– До свидания, – сказал он, бросил окурок в урну и быстрыми шагами зашагал прочь.

Уже вдалеке он обернулся.

– На всякий случай я скину вам всю информацию в электронном виде. Звоните, если возникнут какие-то вопросы.

Он ушел, а я еще долго не мог найти в себе силы подняться со скамейки. За одно утро мне предстояло переварить столько информации, что, казалось, я слышу треск собственной черепной коробки, в которую пытался запихать рассказанное детективом Дойлом. В течение пары часов я узнал свое настоящее имя, имя стрелявшего в меня. Я узнал, что этот человек два десятилетия бродил по Америке, чтобы всадить пулю мне в голову. Я узнал, что…

Бак помог ему в этом.

И еще ноги мои были ватными, еще мелкий озноб бил тело, еще кружилась голова, а я уже знал, что буду делать.

Я вытащил листок и снова пробежал глазами по адресу. Вбил его в поисковую строку браузера на телефоне и удивленно моргнул.

Лос-Анджелес. Калифорния.

Стало ясно, что подразумевал Дойл, говоря об удаче, которая мне понадобится. Адрес, указанный детективом, значился за частной психиатрической клиникой. Вот так да!

В меня стрелял псих.

Я знал, что буду делать. Конечно, знал. Любой бы знал на моем месте.

Но перед тем как поехать на юг страны, я еще раз, последний, повидаюсь со своим «лучшим другом», посмотрю в его глаза.

И плюну в них.

* * *

Я любил ее больше жизни, Эндрю. Буквально.

Мы не всегда способны понять это, осознать в полной мере. Мы просто живем изо дня в день. Жена, ребенок, работа. Наш быт воспринимается нами как нечто непоколебимое. Если мы в большинстве своем не способны постичь скоротечность жизни, потому что видим ее в необозримом будущем, то что говорить о смерти внезапной?

Я любил свою малышку больше всего на свете, но как часто я говорил ей об этом? Как часто я говорил это сам себе? Не машинальное «Я люблю тебя», а глубоко осознанное «Я. Тебя. Люблю. И буду любить до последнего стука сердца. И потом еще вечность».

Нет, Эндрю, мы проклятый род эгоистов и слепцов. Нас беспокоит количество кофеина в чашке кофе, вот наши проблемы. Мы легко пропустим день рождения наших детей, если того потребует работа. Сколько их еще будет, правда, этих дней? Все наверстаем.

А потом раздается звонок из полиции. И тебе сообщают, что твоего ребенка убили. Какая-то сволочь задушила его голыми руками. В первую секунду кажется, будто тебя бросили в ледяное озеро. Холод сковывает все тело. А через мгновение тебя накрывает ни с чем не сравнимая слабость. Ноги становятся ватными, они подгибаются, и ты с трудом сохраняешь равновесие. И все это происходит еще до того, как ты смог действительно понять суть случившегося. Ты кладешь трубку, пространство вокруг тебя начинает движение, стены ходят ходуном, ты борешься с подступающей тошнотой. Раздается еще один звонок. Твоя жена. Она рыдает в трубку, кричит, стонет, но только не говорит. Вернее, что-то она все-таки говорит, но что именно, разобрать сквозь плач невозможно…

Как же я виноват перед ней. Боже, как виноват. Этого можно было избежать, если бы я не был столь слеп. Но ведь у меня всегда было «завтра». Оно бесконечно, правда, это чертово завтра, оно же бесконечно! Но это не так. «Завтра» уже наступило, оно наступает в каждую секунду, и сделанное в эту секунду есть все, что мы можем и должны хотеть. Оно ускользает, наполненное чередой бесчисленных ошибок и равнодушия. Оно никогда не проживается так, как должно проживаться, потому что мы не способны оценить его по достоинству. А стало быть, не способны оценить и таящуюся в нем угрозу. Глупцы, всю нашу никчемную жизнь мы находимся в неоплатном долгу перед мгновением. И не замечаем, когда приходит пора платить по счетам.

Ты хотел узнать, почему я желал твоей смерти. И я рассказал тебе. Теперь уходи. Уходи и не возвращайся. Я не желаю тебя зла, Эндрю. Наверное, должен, но не желаю. Ты приехал вместе с молоденькой красоткой. Я видел в окно. Я и сейчас вижу. Погляди. Видишь, вон ваша машина. Твоя подружка курит, присев на капот. Она волнуется за тебя, это чувствуется даже с такого расстояния по ее позе, по тому, как часто она курит. Бери ее в охапку, прыгай в машину и уезжай. Начни новую жизнь, и если не хочешь провести остаток дней в подобном месте, как это, не пытайся воскресить свою память. Не гонись за воспоминаниями. Потому что, если ты их догонишь, они уничтожат тебя…