Завтра я буду скучать по тебе - Хейне Баккейд

– Откуда ты всё это знаешь? – спрашивает Свердрюп.

– Торкильд интервьюировал много таких психов, когда был в Штатах вместе с этим доктором Оленборгом, верно? Большинство из них были… полицейскими?

Вот к чему Гюннар Уре вёл с самого начала. Сейчас он может подвести итог всему, чем я был и что есть, и эту истину я должен буду носить на шее, как гирю, до конца жизни. Окончательное доказательство того, что я предал его лично, нашу команду и всю нашу полицейскую общность. Клеймо, которое показывает, что я отныне и навсегда буду одним из тех, кого мы вдвоём когда-то ненавидели и презирали больше всех на свете.

– Так называемые cops gone bad, – продолжает Гюннар Уре, – полицейские, перешедшие на другую сторону. Они убивают, грабят, насилуют и разрушают всё на своём пути.

– Что-то такое, да.

– Такое, как ты, не так ли?

– Иди к чёрту, Гюннар!

Гюннар Уре наконец вцепляется в стул, на котором сидит, и швыряет его об пол, а потом хватает меня за шею, и поднимает нас обоих на ноги.

– Почему ты не можешь просто пойти и сдохнуть в канаве?! – рычит он, а потом ударяет свободным кулаком мне по лицу, и я заваливаюсь назад к стене с противоположной стороны письменного стола и падаю на пол.

– Что за… – слышу я крик лейтенанта. Я поднимаю голову и вижу, как он схватил Гюннара за плечо двумя руками, как будто пытаясь защитить меня от разъярённого быка.

– Это тебе за команду, – Гюннар прижимает кулаки друг к другу, вырывается из захвата Мартина Свердрюпа, делает пару шагов и бьёт меня в живот. Удар такой сильный, что меня рвет, и одновременно накатывает дикая боль в диафрагме. Смесь воды, кофе и свежей крови стекает по воротнику на пол, – а это от меня.

– Мужик, ты чего! – Мартин Свердрюп сзади обхватывает Гюннара за грудную клетку. Грудь его настолько широка, что руки едва сходятся. И всё-таки каким-то странным образом ему удаётся оттащить Гюннара назад к столу, где тот тяжело садится на один из стульев. Мартин поднимает стул, который Гюннар выбил из-под себя, и ставит его на место, а уже потом подходит ко мне:

– Ты в порядке? – спрашивает он так, будто стоит над беднягой, которого только что сбил разъяренный слон.

– Я прекрасно, – говорю я и сплёвываю кровью на пол между нами, – как лето в Нёйтолсвике. Я в порядке.

Я снова сплевываю и прислоняю голову к стене. Гюннар сидит за столом, закрыв лицо руками, и смотрит на нас сквозь пальцы.

Лейтенант делает пару шагов к Гюннару, он держит указательный палец поднятым, как меч.

– Послушай, – яростно произносит он. Внезапно он заговорил на чистом северо-норвежском наречии: – Не знаю, что тут между вами происходит, но это абсолютно неприемлемо. Я собираюсь…

– Уйди, – цедит Гюннар Уре. Он сквозь кончики пальцев злобно смотрит на лейтенанта, который на секунду замирает на месте, как будто примёрзнув к полу, и всё ещё держит перед собой вытянутый палец, словно проверяя направление ветра в комнате, – я хочу поговорить с ним наедине.

– Нет, ни за что. Я здесь…

– Вон, – произносит он. На этот раз в его голосе звучит металл, который заставляет Мартина Свердрюпа опустить свой анемометр и сделать шаг назад.

– Всё в порядке, – говорю я и безуспешно пытаюсь принять стоячее положение.

– Чёрт знает что, – бормочет лейтенант как раз в тот момент, когда его коллега, ушедший за кофе, наконец заглядывает в дверь. Он собирается что-то сказать, но Свердрюп его прерывает:

– Иди, Стейнар, – произносит он, – эти двое придурков хотят на время остаться наедине.

Я поворачиваюсь на живот и снова плююсь кровью, а потом ползу к столу, пока не добираюсь до стула сбоку от того, на котором сидит Гюннар.

Я хватаюсь и встаю.

– Ну, – кашляю я, когда наконец забираюсь на стул и нахожу приемлемое для сидения положение, – о чём теперь будем говорить, шеф?