Дочь - Джейн Шемилт

Дорсет, 2010

Тринадцать месяцев спустя

У входа в вокзал Дорчестера дети поют рождественские гимны. Ими руководит статная седая женщина. На детях шапочки Санта-Клаусов. Эта женщина чем-то напоминает мне меня саму, в том смысле, что сравнительно недавно я принадлежала к ее миру, где у каждого есть обязанности. А теперь у меня нет никаких. И моя роль в жизни урезана. Только мать, уже не жена. А в графе род занятий следовало бы написать: художница.

Детское пение доносится до меня, когда я иду по платформе номер один, куда прибывает поезд, в котором едут Эд и Софи. Его отпустили на Рождество.

Через несколько минут поезд с шумом подходит к платформе, двери отрываются. Я шарю глазами, ища в толпе сына, и тихо вскрикиваю, когда чьи-то руки обнимают меня сзади.

– Эд.

Он смеется. Подумать только, смеется! Я много месяцев не видела его улыбки. Он небрит, живые карие глаза сияют, волосы чистые – он отрастил их. На плечах рюкзак и гитара. Эд поворачивается и обнимает девушку, прячущуюся за его спиной.

– Мам, это Софи. Соф, это мама.

Она выходит вперед, и серое здание вокзала становится светлее. Коротко подстриженные ярко-рыжие волосы, большие зеленые глаза, зеленая вязаная куртка, синие в полоску перчатки, оранжевая шапка, желтые ботинки. В одной ноздре поблескивает маленькое серебряное колечко. На плече вместе с рюкзаком висит аккордеон. Лицо очень симпатичное, спокойное.

Я беру ее руку в перчатке в свои.

– Здравствуй, Софи.

Она улыбается и становится еще светлее.

– Здравствуйте.

– Нам повезло, что ее отпустили, – говорит Эд, глядя на Софи. – Мы уже думали, что ничего не выйдет. Но обошлось.

– Спасибо за приглашение, – произносит она, и я улавливаю в ее речи легкий ирландский акцент.

По дороге в коттедж Эд сидит, близко придвинувшись к Софи, и показывает ей все местные достопримечательности. Я говорю им, что, может быть, сегодня попозже приедет Тео с другом. Его зовут Сэм. Эд спрашивает, стоит ли нам ожидать отца. Я отвечаю, что он должен прилететь из Йоханнесбурга завтра или послезавтра.

– Далековато он забрался, чтобы провести отпуск, – отзывается Эд, пожимая плечами.

Мне казалось, что Тэд переписывается с сыновьями и они в курсе его дел. Но, видимо, ничего не изменилось. Он ведь был постоянно занят, когда они росли. Ни разу не посетил ни одного родительского собрания, пропускал дни рождения и другие праздники. Я к этому привыкла. А теперь, после нашего разрыва, мне вообще должно быть безразлично, чем он занимается. Однако все равно неприятно, что отец так равнодушен к сыновьям.

– Он не в отпуске, а на конференции, – говорю я.

– Какая разница.

Я смотрю в зеркало заднего вида. Нет, Эд по-прежнему весел, улыбается, обнимает Софи. Возможно, гордится, какая важная персона у него отец.

– Завидую твоему папе, – подает голос Софи. – Работать в Африке так интересно.

– Это конференция, – повторяю я. – Всего две недели. Постоянно он работает в Бристоле.

– А Софи работает в «Международной амнистии», – сообщает Эд.

– Впечатляет.

Она в зеркале с улыбкой пожимает плечами.

– Я переводчица. Немецкий и французский.

– Они с братом полиглоты. Часто, когда хотят что-то сказать обо мне, переходят на какой-нибудь иностранный.

– А ты иногда так погружен в себя, что не услышал бы, даже если бы мы говорили о тебе на чистом английском. Видимо, это свойство врачей, даже будущих. Они слишком сосредоточены на своих мыслях. – Ее певучий акцент очень мил.

Они оба смеются. Видимо, это какая-то их старая шутка.

Вообще-то при встречах мы обходили стороной вопрос, что будет дальше, когда его пребывание в центре закончится. О своем желании заняться медициной Эд ни разу не упоминал. Экзамены на аттестат зрелости он сдал в центре с впечатляющими результатами, но решил остаться там на неопределенное время. В любом случае сейчас не стоит обсуждать вопрос его дальнейшей учебы. Я подожду, может, он созреет после каникул.

В прихожей нас встречает Берти. Эд с сияющим лицом приседает и обнимает пса. Берти фыркает и машет хвостом, обнюхивая его волосы. Софи приседает рядом.

Я завариваю чай, размышляя, как трудно, наверное, Эду совместить прошлое с настоящим. Попив чаю, они решают прогуляться к морю с Берти.

Я наблюдаю в окно, как они идут через сад, выходят за калитку, и уже, наверное, в сотый раз задаюсь вопросом, осознал ли он в полной мере то, что с ним случилось, и сделал ли правильные выводы.

Пора доставать из холодильника курицу, чтобы запечь ее с зеленью, маслом, чесноком и лимоном. Закрыв духовку, я наливаю бокал вина и иду с ним в пристройку, где неделю назад, выбросив из нее всякий хлам, устроила себе мастерскую. В доме места не нашлось. Окна здесь большие, так что света достаточно. В центре – разборный стол на козлах. На стенах висят несколько картин. В углу новый обогреватель.

На столе лежит написанная маслом картина, на которой я изобразила руки Мэри. Старушечьи, с пальцами, искривленными ревматизмом. Но пока еще способные держать садовые инструменты, ухаживать за курами, печь хлеб, готовить. Она говорит, что это руки ведьмы. Следовало бы добавить: доброй, очень доброй ведьмы. А вот руки Дэна. Держат кусок причудливого корня. Легко и осторожно. Корень из этих пальцев не выскользнет. Рядом – недавний карандашный набросок руки Майкла. В последний приезд на уик-энд он сидел в шезлонге у окна. Читал, положив руку на колено. Кажется, мне удалось передать его силу и одновременно нежность. Надо закончить. Я беру карандаш и начинаю работать, поглядывая в окно, где кружатся снежинки. Делаю тонировку, чувствуя, как будто его пальцы касаются меня.