Лицо в зеркале - Дин Кунц

Райнерд сидел, положив ладони на колени и облизывая губы, словно в любой момент мог потянуться к соленому лакомству.

Мотнув головой в сторону застывшей на экране картинки, актер нарушил затянувшуюся паузу:

— Для меня это идеальный формат. Я родился слишком поздно. Мне хотелось бы жить в то время.

— Это когда же? — спросил Рисковый, зная, что подозреваемые особенно часто выдают себя, когда разговор вроде бы идет на отвлеченные темы.

— В 1930-х и 40-х. Когда фильмы были черно-белыми. Тогда я стал бы звездой.

— Почему?

— Для цветного фильма я — слишком сильная личность. Взрываюсь на экране. Подавляю и формат, и зрителя.

— Я понимаю, это проблема.

— В цветную эру наиболее успешные звезды должны быть неприметными, плоскими личностями. В дюйм шириной, в полдюйма глубиной.

— А почему?

— Цвет, трехмерность, обеспечиваемая современными камерами, технология объемного звучания… благодаря этому плоские личности обретают объем и значимость, создается иллюзия их состоятельности и цельности.

— А вы, с другой стороны…

— А я, с другой стороны, слишком широк и глубок, слишком живой, а потому дальнейшее усиление этих качеств, достигаемое техническими возможностями современного кинематографа, приводит к обратному эффекту, превращает меня в карикатуру.

— Это должно раздражать, — посочувствовал Рисковый.

— Не то слово. В черно-белом фильме я бы заполнял экран, не подавляя зрителя. Где Богарты и Баколлы[26]нашего времени, Трейси и Хепберны[30], Гэри Гранты, Гэри Куперы, Джоны Уэйны?

— У нас их нет, — признал Рисковый.

— Сегодня они не добились бы успеха, — заверил по Райнерд. — Они слишком велики для современного фильма, слишком глубоки, слишком блестящи. Что вы можете сказать о «Сотрясателе Луны»?

Рисковый нахмурился.

— О чем?

— «Сотрясатель Луны». Последний хит Ченнинга Манхейма. С кассовыми сборами в двести миллионов долларов.

Возможно, Ченнинг Манхейм так давно стал для Райнерда объектом ненависти, что рано или поздно актер упомянул бы о нем, независимо от того, на какие темы шел разговор.

Но Рисковый тем не менее решил не давить.

— Я не хожу в кино.

— Все ходят.

— Отнюдь. Чтобы выручить двести миллионов долларов, нужно продать меньше тридцати миллионов бинтов. То есть фильм посмотрело порядка десяти процентов населения.

— Ладно, но другие смотрели его дома, на ди-ви-ди.

— Может, еще тридцать миллионов. Возьмите практически любой фильм — восемьдесят процентов жителей страны его не видят. Они предпочитают жить своей жизнью.

Райнерд, похоже, обиделся, услышав, что кинофильмы — далеко не пуп земли. За пистолетом в одну из чипсовых кобур не полез, но Рисковый сразу почувствовал его недовольство таким поворотом разговора.

Поэтому, чтобы вернуть расположение актера, добавил:

— А вот в эру черно-белых фильмов, о которой вы упомянули, половина страны раз в неделю ходила в кино. И тогда звезды были звездами. Все знали фильмы Кларка Гейбла, Джимми Стюарта.

— Именно так, — согласился Райнерд. — Манхейм бы поблек в черно-белую эру. Для такого формата он слишком хлипок. Его бы к нашему времени забыли. Хуже, чем забыли, он бы и не приобрел известность.

В дверь позвонили.

На лице Райнерда отразилось недоумение, смешанное с легким раздражением.

— Я никого не жду.

— Я тоже, — сухо ответил Рисковый.

Райнерд посмотрел на окна, за которыми медленно сгущались серые сумерки.

Перевел взгляд на телевизор. Гейбл и Кольбер замерли в той самой позе, в какой их застала команда «Пауза», поданная с пульта дистанционного управления.

Наконец Райнерд поднялся с дивана, замялся, посмотрел сверху вниз на пакеты с картофельными чипсами.

Наблюдая за этим странным поведением, Рисковый подумал, а не входит ли актер в переходную фазу, когда человек, подсевший на мет, может резко соскользнуть с пика гиперактивности всех чувств в туман дезориентации, сопровождаемый полным упадком сил.

Когда вновь прозвенел дверной звонок, Райнерд таки пересек гостиную.

— Наверное, те козлы, что призывают прийти в лоно Иисуса, — раздраженно проворчал он и открыл дверь.

С кресла Рисковый не видел стрелявшего. Услышал быструю последовательность громких: «Бум, бум, бум!» Понял, что стреляли пулями крупного калибра, .357[31], а то и больше.

Если только адвентисты Седьмого дня не перешли на столь необычный метод увеличения последователей своей секты, Райнерд, похоже, ошибся. В дверь его квартиры позвонили совсем с другой целью.

Рисковый поднялся с кресла при втором «бум», при третьем уже выхватывал пистолет из кобуры.

Смертный, каковыми па поверку оказались и Гейбл, и Богарт, Райнерд отшатнулся от двери, повалился на пол, окрашивая красным черно-белую квартиру, в которой он был такой широкий, такой глубокий, такой живой.

Приблизившись к актеру, Рисковый услышал бегущие шаги в коридоре.

Райнерд получил три пули в мускулистую грудь, одна из которых выбросила ошметки его сердечной мышцы через выходную рану в спине. Умер он еще до того, как коснулся пола.

В смерти синева его широко раскрытых от изумления глаз стала куда менее холодной, чем при жизни. Похоже, сейчас он бы не стал возражать против прихода в лоно Иисуса.

Рисковый переступил через тело, вышел из квартиры. Увидел, что стрелок уже пробежал коридор и теперь спускается по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки. Рисковый бросился в погоню.