Ангел тьмы - Калеб Карр

— Ну-у, ясно, — протянул я, по-прежнему не отставая от него ни на шаг. — Но ты же знаешь — никто в Нью-Йорке столько не гуляет, как ты.

Прохлюпав в комнату, Пинки водрузил бутылки и стаканы на столик, переделанный из старого ящика, и принялся разливать.

— Вот, прошу вас, — объявил он, протягивая стаканы доктору и мисс Говард. — За вас, мисс Говард, — провозгласил он, поднимая свой. — Младой красой любуюсь девы, младой красой, достойной лика Евы. Будь магам я сродни, жезла волшебного движением одним мгновеньям бы велел остановиться, чтоб вдоволь насладиться сей красотой.

— Прекрасные стихи, Алберт, — отозвался доктор, поднимая стакан и делая глоток. — Ваши? — спросил он, хоть даже я знал, что вопрос риторический.

Пинки кротко склонил голову:

— Скверные, однако мои. И они подходят вашей спутнице.

Мисс Говард была совершено очевидно растрогана, а так повлиять на нее — не такой уж простой фокус для представителя мужского пола.

— Благодарю вас, мистер Райдер, — сказала она, также поднимая стакан и поднося его к губам. — Это было восхитительно.

— Скажи, Пинки, — вмешался я в беседу, памятуя о том, что он еще и большой поклонник скачек, — как твои успехи в сегодняшних «Пригородных»?

На его лице отразилось одновременно недовольство и возбуждение:

— Боюсь, мне сегодня не достало времени сделать ставку, — ответил он. — Но странно, что ты упомянул о бегах, Стиви… — Он вновь поднял указательный палец и жестом предложил нам проследовать за ним в мастерскую, что мы и сделали. — Весьма загадочно сие совпадение, весьма! Видите ли, я тут кое над чем работаю. Это картина, если можно так выразиться, с историей. Несколько лет назад я свел мимолетное, однако весьма компанейское знакомство с одним официантом, который впоследствии поставил на скачках все свои сбережения — и проиграл. В отчаянии он застрелился.

— Какой ужас, — сказала мисс Говард; однако шок ее не смог скрыть, если так можно выразиться, очарованности представшими ее взгляду многочисленными полотнами.

— Да, — ответил Пинки. — И это заставило меня задуматься — не стану говорить, как именно, однако вы должны увидеть результат этих размышлений, ибо, как я предполагаю, тут могут быть какие-то перспективы.

И он подвел нас к огромному мольберту в углу мастерской, где стоял холст фута два на три, покрытый легким, вымазанным красками куском ткани. Пинки зажег соседнюю газовую лампу, выкрутил огонек поярче и шагнул к мольберту.

— Предупреждаю, работа далека от завершения, — сказал он, — но… вот… — И он откинул ткань.

Под ней оказалась, пожалуй, самая зловещая из всех его картин, что я когда либо видел. На ней был изображен изрытый лошадиными копытами овальный трек ипподрома, окруженный такой же грубой изгородью. На переднем плане в грязи извивалась большая, жутковатого вида змея; над ней вдали проступали голые холмы и небо настолько угрюмое, что непонятно было, это день или ночь; по треку же мчался одинокий всадник — Жница-Смерть собственной персоной, она скакала без седла не в ту сторону, воздев огромную косу.

Надо сказать, большинство картин Пинки были загадочными, но эта штука была совсем уж мрачной — даже пугающей. И доктор, и мисс Говард были потрясены зрелищем — глаза у них загорелись от восхищения.

— Алберт, — медленно произнес доктор, — это бесподобно. Душераздирающе, но в то же время просто бесподобно.

Пинки застенчиво хлюпнул овсянкой и еще больше засмущался, когда мисс Говард добавила:

— Это необычайно… Правда… очень захватывающе…

— Я решил назвать ее просто — «Ипподром», — сказал Пинки.

Я перевел взгляд с доктора и мисс Говард на Пинки, затем — на картину.

— Что-то я не понял, — произнес я.

Пинки улыбнулся мне и погладил бороду:

— Вот что мне нравится слышать. Чего ты не понял, юный Стиви?

— Что это за змея? — спросил я, указывая на гада.

— А что, по-твоему, это за змея?

— Должно быть, чертовски быстрая змея, коль идет вровень с лошадью. — Пинки явно понравились эти слова. — И к слову о лошади — я не знаю, но, по-моему, она бежит в другую сторону, ты ж должен это знать.

— Верно, — ответил Пинки, глядя на полотно.

— И что это с небом? — продолжил я. — Это день или все-таки ночь?

— А знаешь, — ответил Пинки, прищуривая свои непонятного цвета глаза, — об этом я как-то не думал.

— Ага… — протянул я, еще раз окидывая взглядом картину. — Ну, в общем, ты меня прости, Пинки, только меня колотит от этой штуки. Я лучше вон ту возьму. — И я показал на симпатичную, яркую картину, изображавшую очаровательную девочку с рыжеватыми волосами: туманную, да, но успокаивающую, а вовсе не мрачную.

— А, — произнес Пинки. — Моя «Маленькая дева Акадии». Да, мне она тоже больше нравится — и она почти закончена. У тебя хороший глаз, юный Стиви. — И он покрыл тканью мольберт со своим жутким полотном. — Итак, Ласло, вы пришли справиться о моем здоровье или же на то была другая причина? Я подозреваю последнее, ибо вы человек, у которого на все причина найдется.

Доктор немного смущенно посмотрел вбок.

— Жестоко, Алберт, — сказал он с улыбкой. — Однако справедливо. Я говорил вам, Сара, что Алберт мог бы стать психиатром, если бы пожелал. — В ответ Пинки потушил лампу, и мы отправились обратно в гостиную. — Суть в том, Алберт, что мы явились к вам за рекомендацией.

— Рекомендацией?

— Нам нужен портретист, — ответил доктор, пока мисс Говард устраивалась на своем блохастом троне. — Такой, чтобы мог написать портрет не с натуры, а единственно руководствуясь детальным описанием.

Пинки этим заинтересовался:

— Весьма необычная просьба, Ласло.

— Вообще-то это моя просьба, мистер Райдер, — сказала мисс Говард, и это было весьма мудро с ее стороны, поскольку Пинки мог учуять что-то не то, услышь он такое от мужчины, однако просьба женщины была для него подобна велению свыше — особенно молодой и красивой женщины. — Это моя дальняя родственница… точнее, была ею. Недавно она неожиданно скончалась. Утонула в море. И мы обнаружили, что у нас не осталось ни одного ее изображения, даже фотографического — никакой памяти. Мы с кузиной — она живет в Испании, как некогда и покойная, — мы обсуждали, как бы нам хотелось иметь хоть какой-то образ ее, и доктор сказал, что возможно написать ее портрет, руководствуясь воспоминаниями и словесным описанием. — Мисс Говард крайне очаровательно отпила пива. — Как вы думаете — это возможно? Меня просто потрясли ваши работы, так что ваше мнение для меня очень многое будет значить.

Что ж, господа, Пинки повелся: он схватился за лацканы своей поношенной шерстяной куртки — обычная сутулость его почти пропала из осанки — и принялся мерить шагами комнату, ступая с таким видом, будто бы туфли его выделаны из самолучшей лакированной кожи, а не набиты доверху соломой вперемешку с овсянкой.