Точка отсчета - Патрисия Корнуэлл

— Главное, чтобы они увидели твои сапоги. — Я разрезала булочку с маком и открыла дверцу холодильника. — Так, есть чеддер, швейцарский, ветчина. Сливочного сыра, к сожалению, нет, так что извини. Но зато могу предложить мед.

— А как насчет лучка? — спросил он, заглядывая мне через плечо.

— Тебе повезло.

— Тогда швейцарский сыр, ветчина и немного лука. Как раз то, что доктор прописал, — довольно заулыбался Марино. — Вот это я и называю завтраком.

— И никакого масла, — твердо сказала я. — Мне не хочется чувствовать себя виновной в твоей внезапной смерти.

— Ладно, меня устроит и горчица.

Я полила булку ароматной желтой горчицей, положила ветчину, добавила кольца лука и покрыла все сыром. К тому времени как духовка согрелась, я уже глотала слюнки. Пришлось соорудить то же самое для себя, а тосты убрать. Потом мы сидели за столом, пили колумбийский кофе, ели сандвичи, а солнце раскрашивало цветы у меня во дворе, и небо становилось все голубее и голубее.

К половине десятого мы выехали на северную автостраду И-95 и без проблем добрались до Квонтико. Проезжая мимо поворота к Академии ФБР и базе морской пехоты, я с грустью вспомнила те навсегда ушедшие дни, когда мы с Бентоном еще только познакомились, и то, с какой тревожной гордостью воспринимала когда-то успехи Люси в Бюро, оставшемся, по сути, таким же политкорректным мужским клубом, каким было в эпоху Гувера. Только теперь предрассудки и властные амбиции Бюро прикрывались куда изощреннее, а само оно все больше напоминало марширующую в ночи армию, захватывающую все новые права, присваивающую чужие заслуги и постепенно превращающуюся в официальную полицейскую силу Америки.

Осознание этого давно и глубоко угнетало меня, однако я держала свои мысли при себе, не желая оскорблять подозрениями тех оперативных агентов, которые отдавали все силы и вкладывали всю душу в служение тому, что они считали благородным делом. Почувствовав на себе взгляд Марино, я повернулась к нему.

— Знаешь, тебе пора в отставку, — сказал он, стряхивая пепел с сигареты в открытое окно.

Я понимала, что речь идет о моей многолетней работе на Бюро в качестве эксперта-патологоанатома.

— У них ведь есть сейчас и другие, — продолжал капитан. — Я знаю немало случаев, когда Бюро привлекало их, не обращаясь к твоей помощи. Подумай сама, ты не была в академии более года, и это не случайность. Они не желают иметь с тобой никаких дел из-за того, что произошло с Люси.

— Я не могу уйти в отставку, потому что не работаю на них. Я работаю на копов, которым требуется помощь в конкретных делах и которые просят об этой помощи Бюро. Уйти невозможно. Кроме того, жизнь ведь идет по кругу. Директора и генеральные прокуроры приходят и уходят, так что, может быть, положение еще изменится к лучшему. Ты ведь тоже их консультируешь, и тебя, похоже, тоже зовут не часто.

— Да. Наверное, мы с тобой в одинаковом положении. — Он выбросил окурок, и тот закувыркался в воздухе. — Дерьмовая ситуация, верно? Ты приезжаешь туда, работаешь с хорошими ребятами, пьешь с ними пиво. Лично меня, если хочешь знать, это достает. Люди ненавидят копов, и копы ненавидят их. Когда я только начинал, старики, дети, родители — все были мне рады. Я гордился тем, что ношу полицейскую форму, и каждый день начищал до блеска ботинки. Прошло двадцать лет, и вот в меня бросают камни, а горожане не здороваются со мной по утрам. Я рву задницу вот уже двадцать шесть лет, а меня производят в капитаны и назначают руководить учебным центром.

— Возможно, это то самое место, где от тебя больше всего пользы, — сказала я.

— Может быть, но я задержался там по другой причине. — Он отвернулся к окну, за которым один за другим пролетали зеленые указатели. — Они ведь отправили меня на тихую лужайку в надежде, что я взбрыкну и подам в отставку или помру. Должен сказать, я много об этом думал, док. Купить катер, удить рыбу, повидать всякие интересные места вроде Большого каньона, Йосемити, озера Тахо. Я ведь нигде не был. Но как только доходит до дела, меня начинают мучить сомнения — я не представляю, чем стану заниматься. Так что, наверное, самое лучшее — это сдохнуть в седле.

— До этого тебе еще далеко, — сказала я. — И кстати, если уйдешь на пенсию, то сможешь пойти по стопам Бентона.

— При всем к нему уважении я из другого теста. Какой из меня консультант. Можешь представить, что Институт юстиции или «Ай-би-эм» наймут такого хама и неряху? Пусть даже в голове у меня что-то и есть.

Я не стала ни возражать, ни предлагать что-то другое, потому что в данном случае Марино сказал правду. Бентон был совсем другим человеком, видным, элегантным, невольно внушавшим уважение, и в этом, пожалуй, состояло единственное реальное различие между ним и Питом Марино. Честность, сострадание, профессионализм в своей области были присущи обоим.

— Итак, нам надо свернуть к площади Конституции, — вслух рассуждала я, рассматривая указатели и не обращая внимания на подпирающие мой «мерседес» машины. Ехать в этом городе можно было только на максимально разрешенной скорости. — Главное — не проскочить нужный поворот и не выскочить на Мэйн-авеню. Однажды со мной такое уже случилось. — Я показала правый поворот. — В пятницу вечером, когда я спешила к Люси.

— В такой толчее и ограбить могут запросто, — заметил Марино.

— Меня однажды едва не ограбили.

— Не шутишь? — Он повернулся ко мне. — И как ты от них отделалась?

— Они начали меня окружать, и я просто ударила по газам.

— Сбила кого-нибудь?

— Почти.

— А если бы сбила, остановилась бы?

— Да их же было человек десять — двенадцать. Конечно, нет, клянусь твоими сапогами.

Марино посмотрел на ноги.

— Знаешь, что я тебе скажу: они столько не стоят.

Минут через пятнадцать мы выехали на площадь Конституции, миновав министерство внутренних дел. С другой стороны виднелся памятник Вашингтону. В парке установили палатки по случаю праздника афро-американского искусства, повсюду шла бойкая торговля крабами с восточного побережья и разноцветными футболками прямо с маленьких грузовичков. Траву устилал вчерашний мусор, то и дело проносились машины «скорой помощи». Мы еще немного покружили, пока вдалеке не появилось похожее на темно-красного дракона здание Смитсоновского института. О свободном для парковки месте не приходилось и мечтать, улицы имели одностороннее движение или просто обрывались на середине квартала, другие же оказывались забитыми машинами, и никто никому не уступал.

— Вот что мы сделаем, — сказала я, поворачивая на Виргиния-авеню. — Оставим машину на мойке возле Уотергейта и возьмем такси.

— Неужели кому-то еще хочется жить в таком городе? — проворчал Марино.

— К сожалению, очень многим.

— Отвратительное место. Добро пожаловать в Америку.