Розы мая - Дот Хатчисон

Дорогая Инара,

Моя мама пожалела как-то, что люди умирают только однажды; что она хотела бы вернуться в наш кошмар и убивать его снова, снова и снова – по разу за каждого убитого им и еще раз за нас.

Не знаю, больше или меньше в этом справедливости, чем в тюремном заключении или официальной казни.

Раньше я думала, что это будет что-то значить. Я мечтала о том, что буду сидеть в зале суда, когда старшина жюри присяжных зачитает вердикт «виновна», и неизвестный со смазанным лицом за столом защиты заплачет. Заплачет навзрыд, роняя слезы и сопли, так что все замрут от отвращения. Он сломается, а мы с мамой будем смеяться, хохотать до головокружения, а потом обнимемся.

Мы будем счастливы.

Нам больше не будет больно.

И в какой-то момент до меня дошло, что Чави это не вернет. И ничто не вернет.

Внезапно сама мысль о любом решении, оставляющем подонка в живых, плачущим или нет, стала невыносима.

У меня нет ответов.

Я не обладаю мудростью.

Есть только здоровое чувство злобы и решимость научиться когда-нибудь делать то, что называется жизнью. Может быть, в этом и есть какая-то справедливость.

Никакой причины, которая заставила бы его сменить место назначения с округа Колумбия на Нью-Йорк, нет, но Эддисон, водя пальцем по темному экрану телефона, где дремлет сообщение от Вика, именно так и делает. Тревога и беспокойство еще не улеглись, и углубляться в собственную мотивацию не хочется. Что-то не дает ему покоя, грызет изнутри, и это что-то связано с тем, как приняли Шравасти новость о сталкере. Объяснения этой озабоченности у него нет.

Брэндон так и делает, зная, что может потом воспользоваться поездом и поработать несколько часов с бумагами, за что сам себя похвалит. В любом случае поезд намного удобнее самолета.

Подземку Эддисон не любит, не любит возвращаться на метро домой, но этот вариант намного лучше варианта с такси, при котором придется выбросить пятьдесят баксов только за то, чтобы попасть в город. Он стоит возле стойки, на безопасном расстоянии от сваленных в кучу пакетов, багажа и вытянутых ног, считает остановки и слушает привычные переливы телефонных звонков, разговоры на дюжине языков и просачивающуюся из наушников музыку.

Маленькая девочка, сидящая на колене у дедушки, ловит взгляд Эддисона, хихикает и сжимает кулачками вязаный шарф почти такого же безобразно яркого зеленого цвета, как и его собственный. Он чуть заметно улыбается, и она снова хихикает – и тут же прячет лицо, уткнувшись в дедушкино плечо. При этом по-прежнему смеется, и Брэндон видит, как дрожат два пушистых «хвостика» у нее на затылке.

Эддисон знает – чисто теоретически, – что где-то в этом паршивом районе живет Инара. Именно так, откровенно, она и высказалась, когда они опрашивали ее в первый раз. После выхода из больницы Инара сразу же сюда и вернулась. Агенты нью-йоркского отделения, когда нужно увидеть ее или Блисс, предпочитают нанести визит в ресторан.

Знают, что это совсем другое.

Выйдя из метро, Брэндон останавливается, делает глубокий вдох и давится от хлынувших из переулка в легкие запахов отбросов и мочи. Через минуту-другую обоняние приспосабливается к вони – при его профессии доводилось дышать и кое-чем похуже, – и Эддисон аккуратно застегивает пиджак и плащ, чтобы прикрыть оружие на бедре. Он, конечно, чувствовал бы себя увереннее, если б мог достать его быстрее, но привлекать к себе внимание таким вот образом нежелательно, поскольку, строго говоря, в данный момент никаких служебных обязанностей он не исполняет.

Эддисон находит нужное здание, безобразное кирпичное строение с болтающимися у крыльца остатками кованых ворот. Слева от двери – интерком, приглашающий гостей испрашивать разрешения на вход, но это, похоже, не более чем благое пожелание. Сейчас уже не определить, ударил ли первым паровой молот или сначала прибор поразили свинцовые пули, – так или иначе звонок не работает. В крохотном фойе висят почтовые ящики, половина которых вскрыта. Конверты и рекламные проспекты разбросаны по полу. На одном затоптанном конверте виднеется оттиск какого-то официального штампа.

Почтовый ящик девушек выгодно отличается от прочих свежей серебристой краской, которая почти совпадает по цвету с потускневшим металлом под ней, и пестрыми наклейками. Над ящиком к стене пришлепнута полоска бодрящей розовой бумаги. Эддисон узнает почерк Блисс – буквы большие и округлые, почти анимированные, и только одно нарушает общий настрой. Возьмешь нашу почту – заберу твои яйца. Или яички – я в детали не вдаюсь.

Господи.

Вместо подписи – смайлик, ухмыляющаяся физиономия.

И бумага, и чернила немного выцвели, а сам ящик цел и невредим, так что тон для предупреждения в отношении жильцов и гостей дома выбран верный. Перенеся вес пакетов на спину, Эддисон ступает на лестницу. Шахта лифта в здании есть, но кабина отсутствует. Как и дверцы.