Дочь - Джейн Шемилт

Звонкие голоса парят над серыми камнями стен, витражами и поросшими лишайником могильными плитами. Славят рождение Иисуса.

А мне, чтобы вызволить Наоми, делали кесарево сечение. И все получилось легко по сравнению с тем, как я мучилась с мальчиками. Ее приняли и сразу сунули мне, мокрую от крови. Когда я прислонила ее к себе, она обожгла мне кожу. И спокойно смотрела, как будто узнавая. Потом ее завернули и передали Тэду. Он стоял с ней, пока меня зашивали. И она так же смотрела на него.

Берти фыркает и поднимает у церковной стены лапу. Мы медленно движемся дальше по дорожке. Я вчера так и не дождалась, когда дети вернутся из паба, очень хотелось спать, но все равно сейчас чувствую себя невыспавшейся. Дорожка ведет к берегу. История нашей деревни уходит в глубь веков. По этой дорожке, возможно, ходили контрабандисты. Старожилы утверждают, что по ночам здесь можно услышать топот сапог, конское ржание, плеск весел и громыхание повозок с бочонками рома. А сегодня утром слышно лишь слабое потрескивание льда под ногами. С живой изгороди с тревожным криком взлетает фазан. Мы с Берти идем дальше, и мелодия Генделя позади стихает.

Мы выходим на пустынный берег. Останавливаемся, любуемся прибоем. Солнечные блики на воде шевелятся, и когда я прикрываю глаза, мне видятся городские огни. Яркие, какими они были в вечер появления Наоми на свет. Психолог посоветовал не бередить воспоминания, оставить их словно завернутыми в тонкую бумагу до тех пор, пока я не почувствую себя достаточно крепкой. Вот сейчас я так себя и чувствую. Город тогда простирался передо мной, подобно красочному живописному холсту. Из окна палаты огни внизу казались загадочными и волшебными. Я знала, что мостовые, где проезжают машины, грязные, но с четвертого этажа родильного дома они казались праздничными и безупречно чистыми. В отдалении Клифтонский подвесной мост через реку Эйвон сиял огнями, похожими на свечи на именинном торте в темной комнате. Ее головка, когда я прикасалась к ней губами, была мягкой и податливой, волосики похожи на влажные перышки. Я сидела у окна на стуле, морщась от боли. Швы только что наложили. Наоми пошевелилась и захныкала. Я осторожно направила ее головку к соску. Кормя грудью, я чувствовала полное с ней единение, словно она по-прежнему находилась внутри. Тэд ушел домой спать. Я представила, как он лежит, повернув лицо в мою сторону, рука на моей подушке. Наверное, мирно посапывает. Помню, как я баюкала ее, прижав к плечу, и улыбалась. И как тепло дочки проникало мне в сердце.

Снова повалил снег. Пора домой. Я осматриваюсь. Берти должен быть сзади, но его нет. Неужели побежал к воде? Но и там я его не вижу. Где же он? А волны такие высокие. Я громко зову его, бегая по берегу, спотыкаясь о гальку. Мой голос относит ветер. Может, он пошел по дорожке домой? Нет, вот он, за лодкой, дрожит. Должно быть, накрыло волной. Я поднимаю его, он встряхивается и виляет хвостом.

– Глупый, глупый пес, – я прикладываю щеку к его шелковистой влажной голове. – Никогда больше так не делай.

Я возвращаюсь в коттедж. Там уже все встали. В камине ярко полыхает огонь. Вытираю Берти насухо полотенцем, вдыхая запахи кофе и хлеба. Сэм в моем фартуке сияет белозубой улыбкой. Кивает на блестящую вафельницу на столе, перевязанную красной лентой с бантом наверху.

– Это вам подарок. Оцените вкус.

На тарелке рядом – хрустящие золотистые вафли. Напряжение, возникшее при встрече, улетучилось. Чувствую, что теперь мы с ним познакомились по-настоящему.

Из гостиной появляется Эд. Худой. Вчера я как-то этого не заметила. Спрашивает, не глядя на меня:

– Когда приедет папа?

– Не знаю. Вчера прислал сообщение. К Рождеству не успевает. Наверное, проблемы с вылетом.