Два дня - Рэндалл Силвис

Так оно все и было. Субботний вечер был реальностью. А вот все, что потом… Как такое могло случиться?

«Фрикативы… Аффрикаты… Дифтонги…» – мелькает в голове.

Все эти слова крутились у него в мозгу и той ночью – сначала за ужином, потом уже в постели с женой. Он собирался записать их, добавить в список для главного героя своего нового романа. Тот был словофилом – человеком, которому нравились слова не за значение, а за звучание, и который мог расхаживать туда-сюда и приговаривать «фрикативы» только потому, что это доставляло ему удовольствие. Странные слова полезли в голову Хьюстону, еще когда он только попытался представить себе нового героя и составить его подробный портрет. Так уж повелось. Стоило Хьюстону нарисовать в своем воображении очередного персонажа и «залезть к нему в голову», как нужные слова сами приходили к нему, будто выскакивая изо рта героя. Эти слова Хьюстон мог даже не знать, а если и знал, то не понимал их смысла. Он слышал и записывал их, а потом уточнял в словарях их значение – ему нужна была уверенность, что он использует их правильно. И каждый раз он обнаруживал, что таинство сочинительства, это проникновение в новую историю, ее прочувствование было ему даром свыше. И убеждаться в этом было так приятно!

Но в минувший субботний вечер ему так и не представилась возможность проверить значения новых слов, сообщенных его героем. А теперь тот упорно хранил молчание. А Хьюстон коченел в пещере от холода, голода и неверия… человек, оказавшийся в ситуации, которую мог измыслить изощренный писательский ум, но которая оказалась слишком ужасной для того, чтобы в ее реальность было легко поверить.

Ход истории изменился. И у Хьюстона теперь не было ни компьютера, ни ручки. Ни чернил, ни бумаги. «Фрикативы, – прошептал он оранжевому свету, проступавшему сквозь еловые дуги. – Аффрикативы. Дифтонги…»

Как вдруг щелчок в голове. И кадр во все поле зрения.

Хьюстон вздрогнул, отпрянул и обратил лицо к черной земле. Но ее чернота не застила ужасный кадр… Образ боли… одной сплошной боли… А потом несвязные обрывки записи. Колющий удар… колотая рана… тысячи синхронизованных лезвий. Его разум распался на множество разрозненных, нескладывающихся частей. Стал похож на огромный разобранный пазл, фрагменты которого кто-то безжалостно раскидал по всему полу пещеры. Вот кусочек голубого неба. В том кусочке уголок чьего-то глаза. А это крыло птицы? А там что… бурая трава или прядь шелковистых волос?

Сейчас-сейчас… Сейчас все пройдет… Он сможет… он избавится от этого кошмарного наваждения…

«Да очнись же ты! – снова призвал себя мысленно Хьюстон. И потряс головой с такой силой, что левый глаз пронзила боль, а из недр желудка к горлу поднялась новая волна тошноты. – Очнись ради всего святого!»

Он вспомнил, как заходил после ужина в сеть, на сайт «Таймс». И она там была! Книга «Отчаянное лето» через семь недель выхода в свет все еще занимала восьмую позицию в рейтинге! Это было в реальности. «Она лучше, чем „Зима тревоги нашей“ Стейнбека? Думаю, да!» – написал Митико Какутани.

У Хьюстона тому было и подтверждение – статья в папке в его картотеке, хранившей все газетные вырезки. Время от времени он доставал эту папку и читал вырезки с одной-единственной целью: напомнить себе, что они были реальными и что блистательный успех ему не снился. Да, они были реальными. В чернилах и бумаге из хлопчатобумажного сырья или древесной пульпы слова обретали реальность. Полную, материальную и осязаемую…

Собака говорит «Гав!».

Утка говорит «Кряк!».

А затем перед его глазами снова всплыл образ Дэви, спящего сном младенца. Хьюстон закрыл глаза и услышал его дыхание – это сладкое сопение маленькой жизни. Увидел, как поднимается и опускается его грудка. И ощутил в своей руке тяжесть ножа. Но была ли это его рука? Как такое могло случиться? «Откуда ты, кинжал, возникший в воздухе передо мною?..» Кто же это сказал? Вроде бы Макбет? Да-да, полубезумный Макбет. «Хватаю – нет тебя. Рука пуста. И все ж / глазами не перестаю я видеть / тебя, хотя не ощутил рукой. / Так, стало быть, ты – бред, кинжал / сознанья и воспаленным мозгом порожден?»^[1]

Так?

– Ты вправду мозгом воспаленным порожден? – спросил в голос Хьюстон. Его тело сжалось в порыве горя и напряглось, а из груди наружу вырвался сдавленный стон – такой же напряженный, как натянутая тетива, и такой же острый, как отточенная сталь.

– Господи, пожалуйста! – выдохнул в землю Хьюстон. – Пожалуйста, прошу Тебя, Господи! Позволь мне прийти в себя!