Гилгул - Иван Сербин

— Ты послушай меня-то, — кинулся в бой оперативник. — Я что, прошу тебя выносить липовое заключение? Не прошу! При чем здесь сто двадцать восьмая? Как раз наоборот, я прошу тебя побеседовать с ним и дать объективное заключение. Если он здоров — пойдет под суд. Ну, а если болен, значит, судьба у нас такая — утираться. Боль стала просто невыносимой, словно Сашины внутренности набили раскаленными углями, а затем нанизали на спицы. Он даже застонал тихо.

— Костя, я не могу больше разговаривать…

— Старик, ты подъезжай сегодня в двенадцать к Склифу, лады? Я тебя встречу у приемного покоя. К главному входу не суйся, там уже толпа стоит…

— Костя, я… — Саша хотел сказать: «Я не хочу никуда ехать, плевать мне на этого сумасшедшего, пусть им занимаются те, кому положено», но вовремя придержал язык. Сообразил: скажи он такое сейчас, приятель начнет уговаривать. — Ладно.

— Ну и отлично. Значит, договорились. В двенадцать у приемного покоя, — гаркнул Костя и бросил трубку. Саша-то знал, что никуда не поедет. Какое там, с таким-то животом? Еще, глядишь, «Скорая» в больницу увезет. Он ударил ладонью по рычагу и уже набрал «0», но боль вдруг начала стихать. Отхлынуло, и огонь исчез из желудка. Зато мощно понадобилось в туалет. Саша, теряя тапочки, ринулся к заветной двери.

— Кто звонил? — спросила Татьяна, когда он снова рухнул в постель.

— Костик.

— Чего хотел? — Интерес ее был вялым, сонным.

— Да там… ерунду одну.

— Понятно. — Она вздохнула и перевернулась на другой бок. А Саша остался лежать, глядя, как по потолку, притиснутые к побелке светом уличного фонаря, бродят корявые тени.

* * *

— Ну и как? Что скажешь? — поинтересовался Костя, наблюдая за реакцией Саши. Тот пожал плечами, закурил, проговорил, торопливо «пыхая» сигаретой:

— Костя, по двум фразам сложно что-либо определить.

— А вот что он про голоса говорит? Врет?

— Не знаю. Может, не врет. Хорошо бы понаблюдать рецидив. Но пока типичных нарушений не вижу. Двигательно-волевые навыки в норме, — Саша рассматривал статичную картинку «стоп-кадра». — Кататонического возбуждения нет. Моторные рефлексы в норме. Он наркотики не принимал, ты не в курсе?

— Нет. Нарколог осматривал его вчера, пока он без сознания валялся. Никаких признаков наркомании или алкоголизма нет.

— Ты вроде говорил, что его подстрелили?

— Да. При задержании, когда попытался сбежать, три пули «словил», — подтвердил оперативник. — В бедро, в поясницу, в плечо. Вчера весь день отлеживался, а к вечеру уже на ноги встал. Здоровый парень. Другой бы не меньше недели отходил.

— Понятно. С ним можно будет побеседовать?

— Старик, да сколько угодно. Сколько угодно. Ты, главное, скажи: псих он или нет.

— Постараюсь.

— Так что, запись будешь досматривать? Или уже без надобности?

— Включай.

* * *

«Картинка ожила. Защелкал хронометраж в правом нижнем углу кадра. Врач явно чувствовал себя не очень уютно, нервничал, хотя и старался не подавать вида, от этого держался слегка развязно и говорил на полтона громче, чем следовало бы. В: Ну так объясни… в смысле объясните… О: А стоит ли? В: Вот эти „ангелы“, например? Они что, постоянно разговаривают или так, время от времени? Крупным планом фигура Обвиняемого. Лицо в одну четверть. Убийца смотрит в окно и говорит, медленно и негромко, как бы заново переживая уже пережитое. О: Боюсь, мы только напрасно потратим время. В: Ну ты… то есть вы попробуйте. Может, я не совсем уж того… разберусь уж как-нибудь. О: Сомневаюсь. Но, если вы настаиваете… Я был всегда. Моя жизнь измеряется столетиями. Я был в Сенате и смотрел в глаза Кесаря, когда Брут ударил его кинжалом на два ребра ниже левой лопатки. Я стоял в толпе и видел, как римский легионер прибивает к патибулуму‹Патибулум — поперечная перекладина креста.› запястья Христа пятнадцатисантиметровыми железными гвоздями. Я видел страшный оскал стражника, срубившего голову Улугбека. Я коснулся плеч палача, поджигавшего хворост под помостом, на котором стоял Джордано Бруно. Я заказал „Реквием“ Моцарту за три дня до того, как тот свалился на пол и забился в агонии, приняв Aqua Tagana. Я бродил по переулкам Уайтчепела, прячась в сыром лондонском тумане, слушая крики газетчиков об очередном убийстве Потрошителя. Я был до, и я буду после. Мне шесть тысяч лет и я бессмертен. Я необходим Ему. В: Необходимы „ему“? Кому это „ему“? „Он“ — это кто?»

* * *

Саша чертыхнулся.

— Вы что, никого получше найти не могли?

— Представляешь, нет. А этот… шмонался тут в коридоре, — смутился Костя. — Нет, ну а что делать, если никого под рукой не оказалось? А другана нашего «дожимать» надо было срочно, пока в себя не пришел.

— М-да, — пробормотал Саша.

* * *

«Убийца обернулся и вперился во врача немигающим взглядом. О: Абсолюта не существует. Мир несовершенен. В: Нет, а все-таки насчет „Ему“? „Ему“ — это Богу, что ли? О: Нет, не Богу. Творцу. В: А разве Бог и Творец — не одно и то же? О: А разве одно и то же „Дворецкий“ и „Хозяин“? В: Нет. О: Здесь то же самое. В: А вы Его тоже называете Богом? Или как? О: Никак. Мы обходимся без конкретики. Вешать ярлыки — человеческая привычка. В: Ага. И что же дальше? В чем заключается эта твоя… необходимость? О: Ева приняла яблоко от змея. Это была самая большая ошибка за всю историю существования человека… Первенец Евы, Каин, стал братоубийцей. Не правда ли, весьма знаменательный факт? В: Ну-у… Не знаю, наверное. Убийца несколько секунд молча смотрел на врача. У Саши мороз пошел по коже от этого взгляда. Он видел, как врач приподнял плечи, словно старался спрятать в них голову. Кадр вдруг стал ярче».

* * *

— Что это? — спросил Саша, внимательно наблюдая за происходящим на экране.

— Охранники. У них там, в коридоре, тоже монитор стоит. На всякий случай.

— Вы что, записываете его круглые сутки? — не без удивления поинтересовался Саша у приятеля.

— Конечно, — подтвердил тот. — Сначала хотели убирать камеру на ночь, но потом решили, что так надежнее. Да и для экспертизы может пригодиться.

— Надежнее? Разве двоих вооруженных охранников у дверей палаты не достаточно? — удивился Саша. — В окно он не выпрыгнет. Двенадцатый этаж все-таки. Чего вам беспокоиться?

— Знаешь, — понизил голос Костя. — Смешно, конечно, звучит, но… Они его боятся. Даже мне стало не по себе, когда я первый раз столкнулся с ним лицом к лицу. Ну, на улице, во время задержания. Чего, ты думаешь, стрелять пришлось? Он ведь вышел за оцепление. В рапорте ты этого не найдешь. Это я тебе одному, можно сказать, как врачу и другу. — Оперативник оглянулся через плечо. — У него в глазах что-то такое… Я таких глаз никогда не видел. Понимаешь, мне бы ему врезать в голову как следует и наручники, а я стою, смотрю, как он мимо проходит, и все. Веришь — нет, даже мизинцем не шевельнул.