А счастья может и не быть… - Татьяна Самойлова

ее туфлях, он усмехнулся. Затем взял ее за руку и повел за собой. Остановились они возле каких-то развалин. Видимо когда-то это был деревянный дом. Валявшиеся куски жженых бревен, говорили о том, что этот дом сгорел. Некоторые из них стояли как пеньки, а вокруг них валялось множество окурков и пустых бутылок. Было видно, что здесь часто собираются кампании. Недалеко валялся прожженный матрац. Все так же ничего не говоря, Илья подошел к Анюте и снял с нее куртку. Затем провел руками по ее плечам и притянул к себе. Его губы коснулись ее губ, а руки с плеч начали спускаться к небольшой, недавно начавшей расти груди. Затем его правая рука переместилась на спину, опускаясь при этом все ниже и ниже. После чего он задрал ей платье и начал гладить по ягодицам. Тяжело дыша, он небрежно опустил Анюту на тот самый прожженный матрац, с легкостью снял с нее трусики и раздвинул ноги. Анюта лежала, не шевелясь, и еле дышала. Она боялась сделать что-нибудь не так, тем самым оттолкнув его от себя. Илья быстрым движением снял с себя штаны, а затем и трусы. Анюта знала кое-что о сексе от девчонок и даже как-то раз, мельком видела пенисы мальчишек. А сейчас она видела перед собой голого Илью, а между ног у него была не болтающаяся писька мальчика, а жесткий, торчащий вверх и растущий на глазах настоящий мужской член. Навалившись на Анюту всем телом, тяжело дыша и пыхтя, он начал пытаться войти в нее. Анюта начала чувствовать жуткую боль, словно ей медленно рвали кожу. Прикусив нижнюю губу, она жалобно заскулила. От Ильи пахло потом и грязью, а выпитый накануне спирт, прибавил еще и запах перегара. Анюте было неприятно и больно, но он терпела. Терпела только из-за того, что бы ему было хорошо. Ведь она знала, что ему хорошо. И ни с кем-то, а с ней. Длилось это не очень долго, но для Анюты, каждая секунда казалась часом. Потом Илья громко застонал, дернулся и остановился. Немного полежав, он поднялся, быстро оделся и приказал Анюте сделать то же самое. Затем, как всегда молча, взял ее за руку и потащил за собой обратно в детский дом. Анюта увидела свою мишуру на матраце и хотела вернуться за ней, но Илья не позволил ей этого сделать, сказав, что им некогда. Вот так и осталась частичка некогда невинной принцессы на старом грязном матраце…

…Такие побеги за забор продолжались до осени. Анюта не испытывала от этого физического удовольствия, но в душе была счастлива. Он был рядом с ней, пусть только по редким вечерам и только на этом матраце, но с ней. А больше ничего и не надо для того, что бы быть окрыленной и иметь право на мечты. На обычные человеческие мечты. Она дождется, когда сначала она, а потом и он покинут эти стены. Потом они поженятся и у них будет много детей. Она будет кормить его настоящей едой. Вкусной, которую сама приготовит. Она обязательно сварит ему борщ. Красный, с мясом, не то, что у них в столовой.

И вот как-то в один осенний пасмурный день Анюта, как обычно гуляла, а точнее сидела на своей любимой скамейке, медленно осматривала все вокруг. Вдруг взгляд ее остановился и устремился в сторону массивного дуба, под которым мило разговаривали и смеялись высокий мальчишка и хорошенькая девочка. Илья, – покраснев, определила Анюта. Внутри ее все перевернулось, и волнение окутало с головы до ног. Она смотрела на Илью, который очень нежно перебирал длинные темные волосы девочки. Девочку звали Гульнара, а сокращенно Гуля. У Гули были большие зеленые глаза с кукольными ресницами. От природы яркие, хорошо очерченные губы, красивые черты лица, смуглая кожа и волосы… Длинные, густые, темные, почти черные волосы, спадающие аккуратными волнами по плечам. Гульнара попала к ним недавно. Раньше она жила в очень богатой семье, но что случилось с родителями, и почему она оказалась в детдоме никто не знал.

Сплетен ходило много. Кто-то говорил, что родителей расстреляли, кто-то, что их посадили, а некоторые вообще рассказывали, что ее воспитывала бабушка, которая скончалась. Гуля приехала в детдом с двумя огромными чемоданами, которые были набиты такой одеждой, которую здесь видели только по телевизору. Конечно же, все ее вещи сразу разобрали, но кое-что она все-таки сумела оставить себе. Вот и сейчас она была одета в ярко-розовую кофточку и нежно-розовую коротенькую юбочку с лакированным черным ремешком. Анюта перевела взгляд на свои старенькие серые шорты, выгоревшую, когда-то желтую футболку, и на обшарпанные пыльные сандалии. Затем она опять перевела взгляд на красавицу Гульнару, и на Илью, который смотрел на нее с особенным трепетом и нежностью. Он смотрел на Гулю так, как на Анюту не смотрел никогда. Сердце болезненно сжалось, внутри все начало неприятно покалывать, голова помутнела, а глаза начали застилать слезы. Она сидела с приоткрытым ртом, мокрыми глазами и не могла оторвать взгляд от этой сладкой парочки. Вдруг начался дождь. Илья снял с себя ветровку от старенького спортивного костюма и накинул ее на Гульнару. Затем, приобнял ее за плечи они побежали к входу детского дома. Анюта тоже вскочила и побежала за ними. Догнав, она схватила Илью за футболку, тем самым остановив их. Крича и рыдая, Анюта начала трясти его и лупить ладошками.

– Ведь ты из-за волос, да?! Из-за них?! – захлебываясь от слез, кричала Анюта – но я их тоже отращу! Просто здесь нельзя! Ты не понимаешь, здесь нельзя! Ну ты же не будешь ее ждать, а я тебя буду! Я тебе щей сварю! Слышишь меня! И борщ! Я все сделаю! – Анюта кричала все надрывистей и громче. Гуля смотрела на нее ничего непонимающими глазами. А Илья, схватив ее за горло, немного сжал его и очень грубо оттолкнул ее. Потом посмотрел на нее ненавистным и даже каким-то брезгливым взглядом и процедил сквозь зубы:

– Пошла отсюда, дура, не нужна ты мне больше. И не подходи ко мне лысое уродливое чудовище.

– Это из-за волос, да? – трясясь как в лихорадке, шептала Анюта. – Но я же отращу…, я же потом отращу… – бессмысленно продолжала она.

– Да ты хоть вся ими обрасти – сплюнул Илья и подошел к ошарашенной Гуле. Затем опять приобнял ее за плечи и они пошли вдвоем. Анюта стояла под дождем, смотрела им вслед и плакала, продолжая шептать, что она еще отрастит волосы, обязательно отрастит. Она говорила все тише и тише,