Газетчик - Александр Молчанов

Павлу Пшеницыну в начале лета исполнилось двадцать два. Это был очень полный молодой человек, рыжий, с большим, круглым, густо покрытым веснушками лицом. Он с детства хотел работать в милиции, никакие другие варианты даже не рассматривал. Несмотря на внушительные габариты, милицейская форма сидела на нем как вторая кожа. Трудно было представить его в чем-то другом.

Непонятно, как Пшеницыну это удавалось, но он всегда выглядел как представитель власти и закона. Даже когда пил пиво в пятницу вечером в баре «Улыбка» на берегу реки. Или когда копал грядки. Или чинил машину. Или когда перелезал через забор жилого дома на улице Подгорной.

Пшеницын спрыгнул с забора и подошел к дому. Он посмотрел в окно комнаты, приложив ладони к лицу, чтобы не отсвечивало.

– Мать моя женщина, – негромко сказал он и перешел к соседнему окну. Заглянул в него и ничего не сказал. Обошел дом и вошел без стука.

Его глазам открылась следующая картина. Стол был заставлен пустыми бутылками, немытой посудой и завален объедками и огрызками. Рядом лежал опрокинутый стул, под стулом – мужчина в белой рубашке. Рубашка была испачкана кровью, голова мужчины в крови. Пол вокруг тоже был залит кровью.

Перед ним на коленях стоял другой мужчина. Этот был лохматый, усатый, одет в тельняшку с длинными рукавами. Он обнимал себя за плечи и раскачивался из стороны в сторону.

Мужчину в тельняшке Пшеницын знал. Валера Шаврин, бездельник, вор и пропойца. Пшеницын подошел ближе. Шаврин поднял глаза и тихонько зашипел.

– Тихо, тихо, – успокоил его Пшеницын, – сиди, где сидишь.

Он медленно обошел Шаврина слева и через открытую дверь вышел в спальню. В спальне из мебели была только широкая двуспальная кровать. Постельного белья не было, кровать была покрыта каким-то ворохом тряпья, в котором можно было разглядеть занавески. Поверх тряпья лежала голая женщина, бесстыдно раскинув ноги. Пшеницын встал над ней и несколько секунд стоял, наклонив голову, и смотрел. На вид женщине было лет тридцать – тридцать пять. Наверное, ее можно было бы назвать симпатичной, если бы не следы регулярного употребления некачественного алкоголя на лице.

Пшеницын подошел к ней ближе, протянул руку и потрогал грудь. Грудь была твердая и холодная.

– Понятно, – сказал Пшеницын и повернулся к двери.

В дверях стоял Шаврин и улыбался.

– Я тебе сказал, где сидеть? – удивился Пшеницын. – Вернулся на место, живо.

– Я за Любку любого порву, – сказал Шаврин.

Пшеницын взялся за край занавески, выдернул ее из-под женщины и накрыл ее сверху. Это было не по инструкции, но Пшеницыну сейчас было плевать на инструкции.

– Ты кто, – сказал Шаврин.

Пшеницын подошел к нему и толкнул в плечо.

– Пошел, давай, – скомандовал он.

– Сам пошел! – заорал Шаврин и взмахнул рукой. Пшеницын увидел большой кухонный нож. Он легко перехватил руку с ножом, пару раз стукнул ею о дверной косяк. Пальцы Шаврина разжались, нож упал и воткнулся прямо в его босую ногу. Шаврин заорал, оттолкнул Пшеницына и кинулся к окну.

– Стоять! – крикнул Пшеницын, но Шаврин уже с разбега нырнул в окно. Стекло с грохотом разлетелось, и Шаврин застрял. Передняя часть туловища оказалась на улице, а ноги остались в комнате.

– Замечательно, – сказал Пшеницын. – Просто замечательно.

Пшеницын отвез истекающего кровью Шаврина в районную больницу, а сам поехал в райотдел. Райотдел размещался в трехэтажном кирпичном здании на берегу реки. Рядом стоял небольшой деревянный домик – здесь райотдел сидел до 1986 года. Говорят, это было первое здание, построенное в Шиченге в 1936 году, когда район отделили от Архангельской области и сделали самостоятельной административной единицей. Здание было примечательно тем, что в конце 1970-х из него сбежали трое заключенных, отбывавших пятнадцать суток, – ухитрились прорыть тоннель до реки. Конечно, их сразу поймали и добавили каждому по два года за побег. После этого появилось новое здание, со стальными решетками и бетонными полами. Отсюда так просто не сбежишь.