Страшная тайна - Алекс Марвуд

– Если он думает, что я еще хоть раз приеду к нему по предписанному судом расписанию, пусть подумает еще раз, – говорит Милли. – Может засунуть себе в задницу эти визиты.

Индия плюхается на матрас и набирает номер справочника на своем мобильном.

– Мини-такси в Борнмуте, пожалуйста. О, у меня нет ручки. Можете меня соединить? – Она смотрит на свою сестру. – Все в порядке, Милли, – говорит она. – Мы же знали, каков он на самом деле.

Милли вздыхает, и ее лицо начинает кривиться. Затем она трясет головой, как собака под дождем.

– Да, – отвечает она. – К черту его.

– Здравствуйте, – говорит Индия. – Мы бы хотели, чтобы машина заехала за нами в Сэндбэнкс и отвезла нас на станцию, пожалуйста. Да. Как можно скорее.

Симона смотрит, как они уходят к дороге, и возвращается в свой шезлонг. Взрослым скоро понадобится ее помощь. День обещает быть прекрасным.

Глава 20

На станции техобслуживания возле Арундела настроение Руби сменяется на гнев. Я встаю в очередь за кофе и бургерами, а она уходит в туалет, а когда возвращается, на переносице у нее две вертикальные линии, а щеки пылают. Она топает через все помещение, и родители бросаются к своим детям, чтобы убрать их с ее пути.

Стулья крепятся к столам на расстоянии, призванном предотвратить долгое сидение, и щель слишком узкая, чтобы драматически упасть на сиденье. Тем не менее Руби удается протиснуться туда с силой, которая передает всю глубину ее эмоций.

– Я купила тебе бигмак, картошку фри и ванильный коктейль, – говорю я примирительным тоном.

Она отказывается смотреть на меня. Разворачивает свой бургер и съедает его за три полных отвращения укуса. Жует будто волк, пожирающий беспомощного ягненка, и так усердно всасывает свой коктейль, что багровеет от усилий. Ее передергивает, потому что коктейль слишком холодный, и она с грохотом ставит напиток на поднос. Затем снимает крышку и начинает макать картошку фри в остатки. Боже. До чего только люди не додумаются.

– Блин, она мне врала, – говорит Руби.

Спасибо, Клэр. Предоставь мне разбираться с твоей дочерью, ну конечно же. Мы же всегда были так близки.

Я добавляю сахар в свой двойной эспрессо и делаю глоток. Он чуть теплый, а зерно сожжено перегретым паром, но это кофе. Еще один такой, и, надеюсь, я смогу дожить до обеда. Мне очень хочется закурить. Прошло почти шестнадцать часов. Тем, кто не курит, меня не понять.

– Они все мне врали, – говорит она. – Неудивительно, что она держала меня дома, как ненормальную, притворяясь, что делает это для моего блага. В чем был смысл? В чем, вашу мать, смысл? Они действительно думали, что я не узнаю? Я же не собираюсь сидеть дома вечно.

Она как принцесса из сказки. Король изолировал ее от мира, так как не хотел, чтобы она наткнулась на какого-нибудь козла. Или типа того.

– Я думаю, все гораздо сложнее, – рискую начать я.

– И слышать не хочу.

– Она очень любит тебя.

– Я тебя умоляю.

Она возвращается к своей картошке, отправляя в рот дольку за долькой, как бумагу в измельчитель, и я на время признаю свое поражение. Потягиваю кофе и жду, что будет дальше. Руби не та трепетная лань, какой я себе ее представляла по пути в дом Клэр. Я думала, что буду ангелом милосердия, сияющим добродетелью, раскрывающим секреты, утирающим слезы, утешающим в объятиях. Амазонки не претендуют на тот же уровень сочувствия, что и изнеженные люди. Им положено дарить утешение, а не искать его. Похоже, Руби хорошо усвоила уроки.

– Это все большая сраная ложь, – говорит она. – Когда я вернусь домой, я снесу этот алтарь целиком. Знаешь, каково это – смотреть на него каждый день? Она так приторно говорит о нем. Это Коко, Коко, Коко, а я держу рот на замке, потому что… Не знаю. Я даже не знаю почему. Она лжет мне, а я из кожи вон лезу, чтобы защитить ее. У меня не было ни одного дня рождения, который был бы только моим. За двенадцать лет ни одного, который бы не закончился ее рыданиями над тортом. И каждое лето испорчено, потому что я знаю, что она снова впадет в траур, и я думала… о, черт. По крайней мере, раньше я считала, что это из-за того, что Коко умерла. А теперь я просто буду смотреть на мать и думать: «Почему? Зачем ты мне врешь?»

Думаю, что на самом деле все гораздо хуже. Клэр ждала ребенка, который никогда не вернется домой, и поддерживала эту простенькую ложь, потому что какая-то часть ее души знала, что он никогда не вернется. Не могу представить ничего горше этого. Я всегда удивлялась, как Шон умудряется так спокойно с этим жить. Думаю, мужчины просто другие. Я понимаю, почему она лгала Руби, когда та была еще слишком мала, чтобы понять все сложности, но это время давно прошло, и теперь они обе оказались в ловушке. Общественность в своей бесконечной мудрости говорила о ее матери черт-те что, а Руби не с кем было поговорить. Нужно успокоить ее, прежде чем они с матерью снова встретятся. Если Клэр выяснит, что Руби все это знала, все это время, будучи одна в музее Коко, она захочет умереть. Я бы захотела. Я бы хотела умереть каждый день с момента ее исчезновения.

– Мне жаль, Руби, – говорю я.

– А тебе чего жаль? – спрашивает она с подозрением. – Что ты сделала?

– Это нечестно. Ты же знаешь, что «мне жаль» не всегда означает вину.

– О, точно, значит, это сочувствие. Везет же мне.

Она доедает картошку, комкает картонную коробку и кидает ее на поднос. Смотрит на меня, вставляя соломинку обратно в крышку своего молочного коктейля, и пьет.

– Ты так и не рассказала мне, что произошло, – говорит она. – Твою версию. Не чью-то еще.

– Хорошо. Но мы продолжим на улице. Мне нужно покурить.

Мы выносим наши напитки на парковку и садимся на бугорок голой земли, покрытой сосновыми иголками, пока я скручиваю сигарету. О да, за то время, что я курю, я повидала множество роскошных местечек.

– Когда они пришли будить вас к завтраку в понедельник утром, ты крепко спала в кровати, а Коко исчезла, – говорю я ей.

– Вот так просто?

– В заборе была дыра. Мы с Инди нашли ее в четверг днем, когда папа оставил нас на улице, залезли внутрь