Крайние меры - Лоренсо Сильва

Ресторан на Семьдесят девятой восточной улице был невелик и непрезентабелен с виду: покрытый линолеумом пол, недекорированные кабины, красные пластиковые скатерти. Однако запеченная телятина, рекомендованная Питтманом, была великолепной, а не очень дорогое бургундское — просто превосходным.

Несколько столиков вынесли на тротуар, где светило солнце, и Питтман сидел рядом с Джилл, с наслаждением уплетая салат.

— Вторая порция, — сказала Джилл. — Мне кажется, вы никогда не насытитесь.

— Я же сказал вам, что голоден. Впервые за последнее время по-человечески ем. А то приходилось жевать на бегу. Как телятина?

— Высший класс! Каким образом вам удалось отыскать этот ресторан? Он не очень-то себя рекламирует!

Питтман доедал сдобренную чесноком булку.

— Я жил неподалеку отсюда. — Воспоминания заставили его помрачнеть. — Когда еще был женат.

— Были? — Джилл поставила бокал с вином на стол.

— Горе и счастье, видно, несовместимы.

— Теперь, кажется, я начала совать нос в чужие дела.

— Здесь нет никаких секретов. Моя жена оказалась сильнее меня. После смерти сына я совсем развалился, а она нет, хотя любила Джереми так же сильно, как я. Она испугалась, подумала, что я до конца дней не оправлюсь, что она потеряла сына, а теперь еще... В общем, она потребовала развод и сейчас вышла замуж вторично.

— Сочувствую. — Джилл едва не коснулась его руки.

Питтман пожал плечами.

— Она поступила весьма разумно. В прошлую среду я уже держал в руке пистолет... Но зазвонил телефон, и...

В широко открытых глазах Джилл мелькнула тревога.

— Вы хотите сказать, что газеты написали правду, что у вас были импульсы к суициду?

— Мягко сказано.

Джилл нахмурилась, лицо ее приняло еще более озабоченное выражение.

— Надеюсь, вы не станете разыгрывать из себя психоаналитика-любителя, — продолжал Питтман. — Мне уже известны все аргументы. «Убив себя, ты не вернешь Джереми». Тонко подмечено. Но, по крайней мере, прекратятся страдания. Да, есть еще аргумент: «Стоит ли идти вслед за сыном. Ведь Джереми отдал бы все, чтобы прожить жизнь до конца». Но дело в том, что моя жизнь гроша ломаного не стоит, не представляет собой никакой ценности. Что же ее жалеть? Знаю, что я идеализирую Джереми. Считаю его умнее, талантливее и остроумнее, чем он был на самом деле. Но отнять у него этих качеств нельзя. Если я и идеализировал его, то совсем чуть-чуть. Отличные оценки в школе. Потрясающее чувство юмора. Особое, присущее ему одному видение окружающего. Умение рассмешить в любой ситуации. А ведь ему было всего пятнадцать. Он мог завоевать весь мир, а вместо этого заболел раком и умер, несмотря на отчаянные усилия врачей. Какой-то бандит с пистолетом в руках грабит в данный момент винную лавку, и этот подонок жив, а сын умер. Я не могу дальше жить, все поставлено с ног на голову. Не могу оставаться в мире, который Джереми никогда не увидит. Не могу жить, вспоминая его муки, по мере того как болезнь сжирала его. Не могу вынести...

Конец фразы повис в воздухе. Питтман спохватился, что говорит слишком громко и быстро. На него уже стали оглядываться. Джилл сидела подавленная, откинувшись на спинку стула.

Питтман развел руками и пробормотал извинение.

— Нет, — ответила Джилл. — Я не стану разыгрывать из себя психоаналитика-любителя.

— Иногда на меня такое накатывает, что я не в силах сдержаться.

— Понимаю.

— Вы очень добры. Но с какой стати вы должны выслушивать все мои излияния?

— Доброта тут ни при чем. Вам просто-напросто необходимо время от времени избавляться от всего, что накопилось в душе.

— Это не так.

— Что?

— Избавляться... Думаю, что... — Питтман опустил глаза. — Полагаю, нам лучше сменить тему.

Джилл сложила салфетки, тщательно выровняв края.

— Хорошо. Тогда расскажите, что произошло в четверг ночью. Как вы попали в эту историю?

— Да, — согласился Питтман, гнев сменился смущением. — И это, и все остальное.

Он рассказывал целый час. Говорил негромко, умолкая всякий раз, когда кто-нибудь проходил мимо. И продолжал, когда Джилл расплатилась и они неторопливо двинулись по Семьдесят девятой улице.

— Какой-то кошмар.

— Богом клянусь, все это правда, — сказал Питтман.

— Но должен же быть способ докопаться до истины.

— Вот я и ищу его изо всех сил, этот способ.

— Не исключено, что вы воспринимаете все несколько однобоко. Кто-то должен помочь вам взглянуть на события под иным углом зрения. Давайте подумаем вместе, — сказала Джилл. — Итак, Миллгейта увезли из больницы после того, как некий репортер добрался до секретного доклада Министерства юстиции, из которого явствует, что Миллгейт был замешан в тайной попытке закупить ядерное оружие в бывшем Советском Союзе. Увезли потому, что опасались, как бы в больницу не проникли журналисты.

— Они опасались также отца Дэндриджа, — добавил Питтман. — Мало ли, что мог старик выболтать ему на исповеди, появись тот в больнице.

— Вы последовали за Миллгейтом в Скарсдейл. Проникли в его комнату, чтобы оказать помощь, но неожиданно появилась медсестра.

— Она слышала, как Миллгейт произнес несколько слов. «Данкан». Что-то о снеге. Потом «Гроллье». Гроллье, кстати, не фамилия, а название средней школы, в которой учился Миллгейт. Так сказал отец Дэндридж.

— Видимо, все это важно, раз они пошли на убийство?

На Пятой авеню Питтман затоптался на месте.

— В чем дело? — спросила Джилл.

Питтман посмотрел направо. Там, у ступеней музея «Метрополитэн», было настоящее столпотворение: уличные торговцы, автобусы, многочисленные такси. Конные полицейские пытались поддерживать порядок.