Советы по домоводству для наемного убийцы - Халлгримур Хельгасон

Я прошу Гудмундура найти мне работу. Христа ради. Библия — это, конечно, хорошо, но не десять же часов в день. Я все-таки не монах. Кроме того, я должен отблагодарить Торчера за вечер „У Бабули“.

Несколько звонков, и телепроповедник пристраивает меня посудомойкой у своего друга в „Самвере“, христианской столовой для нуждающихся в близлежащем районе. Каждое утро шеф-повар готовит триста блюд из трех рыб. В час я должен быть на месте, чтобы перемывать посуду за этой братией. Я езжу туда на автобусе, чего не делал со времен детства. Рейсовый желтый автобус № 24, в котором, как правило, я единственный пассажир, доставляет меня прямо от нашего отеля до промзоны, откуда виден почти весь Рейкьявик. С водителем, парнем из Косово, мы иногда шутим, что надо набить автобус взрывчаткой и взять курс на сербское посольство.

— Зря ты садишься в автобус, Томми. Тебя могут увидеть, — предупреждает меня шеф.

— Ты о чем?

— Автобус — он для старушек и психов. Ну и для новеньких.

— Новеньких?

— Поляков и желтых собак… Исландцы в автобусах не ездят.

Шефа зовут Оли. Это уменьшительное от Олав; так, если помните, зовут моего теперешнего отца, президента страны. Оли — заядлый курильщик с бескровным лицом, внушительным родимым пятном на подбородке, маленькой сережкой в левом ухе и неприязненным отношением к иностранцам. У него на удивление хороший английский. Третьим на кухне работает низкорослый вьетнамец Чьен с пробивающимися усами и сотней мелких зубов, так Оли по десять раз на дню напоминает ему, что по-французски его имя означает „собака“[57]. Зато хорват Токсич с двадцатипятипроцентной ледяной кровью и натуральной фамилией, может чувствовать себя в безопасности. Я стараюсь прятать улыбку, когда он кричит мне из курилки через открытую дверь:

— Эй! Томми! Скажи собаке, чтобы он выкинул мусор.

Владелец столовой, Сэмми, дружок Гудмундура, коротышка с брюшком и вспухшим лбом, беспрестанно жует жвачку, как корова сено, так что очочки на кончике носа танцуют с утра до вечера. На лице победительная улыбка человека, возродившегося в вере пять раз и знающего, что это не предел, улыбка, говорящая о том, что его жизнь, конечно, в руках Господа, но даже если она выпадет из этих рук, он, Сэмми, ее поднимет. Я узнаю, что Сэмми и Оли вместе мотали срок. Первый украл картины, а второй совершил непредумышленное убийство первой степени. Преступление по страсти, совершенное мясницким ножом, объясняет мне шеф и тычет в мою сторону орудием, коим нарезает мясо для завтрашнего гуляша.

— Этот гад трахал мою девушку. Если б я его не убил, она бы меня бросила, как пить дать. — Они по сей день вместе, а зовут ее Гарпа. — Что может сравниться с любовью женщины, из-за которой ты убил человека?

Мне есть над чем подумать.

После этой истории Оли вырастает в моих глазах. Наконец-то я встретил настоящего мужчину в этой стране слабаков. Я расспрашиваю его о семи годах в заключении. Интересуюсь, не насиловали ли его в душевой. Нет, отвечает. Исландская тюрьма больше напоминает американский кампус: бесконечный футбол по телевизору и любые наркотики, о каких только можно мечтать.

— Исландская тюрьма пользуется большой популярностью у иностранцев. Мафиози из Литвы специально приезжают, чтобы их здесь посадили. Для них это что-то вроде курорта.

Как можно не влюбиться в эту страну!

— А тот, кого ты убил? Ты думал о нем в тюрьме?

— Нет. Не особенно. Это было приятное убийство. После него я чувствовал себя самым счастливым человеком на свете. Он получил по заслугам. Иной раз думаю: „Эх, был бы он живой, я б его снова прихлопнул!“

— Но ведь семь лет… Тоска, наверно?

— Ну да, есть немного. Но я ведь изучал поваренное дело и французский… А с Гарпой у нас было вообще лучше не придумаешь. Сам посуди, не надо было выслушивать ее глупости, ходить с ней по магазинам или проведывать ее мамашу. Я только снимал сливки. Нет ничего лучше, чем секс в тюрьме, парень, — говорит он с ледяной улыбкой, выбрасывая бычок на мокрую автостоянку, откуда видны унылые промышленные кварталы, а также зеленый Рейкьявик.

— А кого-нибудь застрелить тебе не приходилось? — спрашиваю.

— Из пистолета? Нет. Убивать из огнестрельного оружия — все равно что заниматься любовью с мышкой, — говорит он, снова вооружаясь липким тесаком. — Компьютерной мышкой.

Мои святые покровители, сладкая парочка, известная здесь как „Гуд и Торчер“, не перестают меня восхищать. Интересные у них связи. Вчера Балатов мне рассказал, что Гуд-Ни отсидел в норвежской тюрьме за наркоторговлю. Его поймали, когда он выуживал какую-то контрабанду на Лофотенских островах.

Если изобразить общество в виде круга, наверху окажутся члены приходского совета и велосипедисты (все те, кто никогда не пересекает улицу на красный свет, зато готовы вылизывать телеэкран каждый раз, когда там появляется придурочный Тони Сопрано[58]). Справа мы увидим добрых старых оруженосцев, предпочитающих поколачивать своих жен, вместо того чтобы с ними спать. Слева расположатся антиглобалисты, вся эта обозленная свора, выступающая против всего хорошего на этом свете: мяса, порно и глобального потепления. А я окажусь в самом низу, там, где встречаются правые экстремисты с левыми радикалами. Там, где святые и женщины сидят бок о бок с убийцами и ворами от искусства.

А замыкается круг здесь. В кухне для бедняков. Два мира сходятся на острие мясницкого ножа Оли.

Это моя первая „честная“ работа, с тех пор как я недолго подвизался в роли „подай-принеси“, и я о ней нисколько не жалею. Приятно ни о чем не думать. Мытье пластиковых подносов — мой способ медитации. Прежде всего, я очищаю их от объедков (нуждающиеся Исландии, кажется, не очень-то нуждаются), затем смываю остатки струей воды и ставлю в допотопную посудомоечную машину, про которую Сэмми, проходя мимо, всякий раз спрашивает: „Как она сегодня?“ — как будто речь идет о старой больной матери.