Матери - Жереми Фель

Грэм Хьюитт следил за оранжевой полоской света на стене спальни и вдруг почувствовал рядом движение. Он четко расслышал ее дыхание и увидел, что она наконец проснулась и смотрит на него. Плененный ее соблазнительным видом, он наклонился к ней, чтобы поцеловать. Эмбер, чья шея еще хранила аромат духов, которые он подарил ей вчера, прижалась к нему всем телом, и они еще долго лежали, обнявшись и прислушиваясь к своему мерному дыханию; они все были обессилены после нескончаемой ночи, проведенной за разговорами и в объятиях друг друга.

Они вместе приняли душ, потом оделись, и Грэм пошел в гостиную, в то время как Эмбер, сидя на кровати, сушила волосы. Журнальный столик был заставлен пустыми банками из-под пива и коробками из-под пиццы. Он распахнул окно, чтобы проветрить комнату, и вдохнул теплый, с привкусом выхлопных газов воздух.

Эмбер уже год жила в этой квартире. И к ней сразу же подселился ее лучший друг Гленн, после того как его выгнали из дома родители, узнав, что он гей. Гленн думал податься вместе с Эмбер в Нью-Йорк в надежде попасть там в театральную школу. Ему едва исполнилось восемнадцать, но он уже успел пережить такое, что любому хватило бы на целую жизнь.

Сначала друзья рассчитывали поселиться у двоюродной сестры Эмбер в Гринвич-Виллидже, а потом, когда подъедет Грэм, они втроем планировали снять отдельную квартиру.

Грэм с юности грезил о Нью-Йорке. Отец его прожил там пятнадцать лет, пока его собственные родители не перебрались в Теннесси. По крайней мере, так рассказывала Норма, – то был один из редких случаев, когда она соглашалась поговорить на эту тему. Отец умер до его рождения, когда ему было девятнадцать, – как сейчас Грэму. Норма наотрез отказывалась пересказывать обстоятельства трагедии, которую она всеми силами старалась забыть. И Грэм не пытался ничего выяснять – до сегодняшнего дня. Он знал только, что его родители познакомились в университете и что его отец – он даже не видел ни одной его фотографии – как раз в то время сочинил десяток с лишним стихотворений и записал их в красную кожаную тетрадку, которую Норма бережно хранила в шкафу. И только в прошлом году она прочитала ему несколько отрывков из отцовских сочинений – одни были посвящены ей, а в других он вспоминал свое бруклинское детство и серые будни, описывая все это с каким-то странным чувством отстраненности от окружающего мира, на который он, однако, смотрел с живым интересом и широко распахнутыми глазами. С тех пор Грэм частенько заглядывал к матери, чтобы почитать отцовские стихи вслух, а некоторые он переписал себе в блокнот и со временем даже выучил наизусть. Несмотря на его просьбы, Норма решительно отказывалась отправлять отцовскую рукопись в издательство. Не в силах смириться с мыслью, что стихи так и пролежат в шкафу до скончания века, Грэм начал записывать их отдельными строчками или целыми строфами везде, где только можно: на стенах, тротуарах, стволах деревьев, – и все ради того, чтобы отцовский голос, единственный, который он знал, не растворился в тишине комнаты. Одно из своих любимых стихотворений отца он даже увековечил на стене дома Эмбер и как-то вечером показал ей, не сообщив, впрочем, кто автор. Когда она сказала, что это просто великолепно, у Грэма мурашки пробежали по коже, и он твердо решил – как только переедет в Нью-Йорк, испишет отцовскими стихами стены в городе, где было все, чего недоставало Эмпории и Канзасу.