Тихая квартирантка - Клеменс Мишальон

Что за?..

Как будто он увидел то, что хотел, и уехал. Я смеюсь про себя, над собой. Какая-то нелепица, однако именно так все и выглядит.

Словно он дождался меня – и тотчас уехал.

Глава 44

Женщина в доме

Ты привыкаешь к бушующему в груди пламени, которое сжигает весь кислород. Оно поглощает тебя. Поглотит всех вас – тебя, его, девочку, – если не возьмешь над ним верх. Ты рискуешь наделать ошибок. Если он тебя чему-то и научил, так это тому, что ослепленные пламенем люди совершают ошибки.

Шестое правило выживания за пределами сарая: не позволяй себе сгореть дотла.

За ужином ты слышишь звук. Он замечает первым, неизменно чуткий к своему окружению, его глаза и уши всегда начеку. Затем улавливаешь и ты, а потом Сесилия. Вы втроем озадаченно поворачиваете головы к задней двери, за которой что-то – кто-то – скулит и скребется.

Девочка указывает в направлении источника звука.

– Это снаружи.

– Наверное, собака, – говорит он.

Качнув головой, Сесилия встает. Двумя пальцами отодвигает штору.

– Сесилия, не…

Прежде чем он успевает приказать ей вернуться на место, девочка уже у двери, поворачивает ручку. На краткий миг есть только ты, он, открытая дверь и порыв холодного ветра между вами. Ты ловишь его взгляд. «Ой, перестань, – вертится у тебя на языке. – Ты серьезно думаешь, что я сбегу? Отсюда? Сейчас? У меня на затылке до сих пор толстый рубец. Я еще не забыла, что ты сделал со мной в прошлый раз».

Сесилия возвращается. Ты втягиваешь воздух. Рубашка девочки в крови. На вытянутых перед собой руках она держит дрожащую черную массу.

Ее отец отшатывается.

– Сесилия, какого х… – Тут он вспоминает, что не ругается – по крайней мере, на людях (ты не в счет) и уж точно не в присутствии ребенка. – Что ты делаешь?

Девочка приседает и осторожно кладет черный шерстяной клубок на кухонный пол. Это собака. Изувеченная собака с большой открытой раной на левой лапе, кровь хлещет на плитку.

У тебя пылает лицо. Немеют пальцы. Раньше ты любила собак. В детстве у тебя был пес – помесь ньюфа и бернского зенненхунда. Просто огромный. Гора любви и слюней.

Эта собака маленькая. Если б она могла держаться на лапах, то была бы около фута в высоту. Ты различаешь заостренные уши, вытянутую морду. Маленький терьер тяжело дышит, большие карие глаза мечутся по кухне.

– Сесилия, дверь.

Он вскакивает, чтобы закрыть. Его первоочередная задача – в любой ситуации – отгородить тебя от мира. Затем он становится на колени рядом с дочерью, склонившейся над собакой.

Девочка смотрит на него взглядом маленького ребенка. В округлившихся глазах безграничная вера в способность отца все исправить.

– Мы должны ей помочь, – говорит она.

Ты тоже подходишь с другой стороны кухонного стола. Он вскидывает бровь – мол, «дальше не двигайся».

Ты скрещиваешь руки на груди. Сесилия продолжает:

– Надо ей помочь. Наверное, ее сбили и бросили на обочине. – Электрическая вспышка у тебя в мозгу. Шоссе? Голос Сесилии дрожит: – Ну давай же. Наверное, она прошла несколько миль, чтобы добраться сюда. Мы должны что-то сделать.

Мили. Сколько? Пять? Десять? Тринадцать? Пешком? Или в беговом темпе?

Справа от тебя вздыхает отец, зажимая виски большим и средним пальцами.

– Я не уверен, что в наших силах что-то сделать.

Сесилия трясет головой.

– Мы можем ей помочь. Отвезти к ветеринару. У нее нет ошейника. – Снова дрожь в голосе: – Она никому не нужна. Нельзя оставлять беднягу в таком состоянии.

Он трет ладонью лицо. Собака все еще истекает кровью, часть которой попадает на подошвы его ботинок. Он отмоет их позже. У него наверняка хорошо получается стирать кровь с одежды, с кожи, с каждого миллиметра своего тела. А как иначе.

– Сесилия.

Он смотрит на собаку. Так все и начинается. С ему подобными. Ты слышала в детстве по телевизору и позже – в подкастах. Все начинается с малых лет, иногда в подростковом возрасте. Где-то между детством и взрослой жизнью. Ребенок держит бабочек в коробке без воздуха. Пропадают домашние питомцы. Белок находят мертвыми у подножия дерева. Вот как они практикуются. Пробуют воду, нащупывая глубину тьмы.

– Слишком поздно, – говорит он.

Девочка возражает, что еще не поздно, собака еще дышит. Но он не слушает. Он встает, кладет руку на пояс. Только теперь ты замечаешь пистолет в кобуре. Обычно он не носит его дома. Должно быть, новая мера предосторожности, на которую его толкнуло происшествие в гостиной.

Сесилия поднимает глаза.

– Что ты делаешь?

Тот же вопрос застрял у тебя в горле. Он ведь не думает сделать это? Перед тобой еще ладно. Но перед своим ребенком?

Его пальцы сжимаются на пистолете. Каждый мускул в твоем теле натянут как струна.

– Иногда это самое гуманное, – говорит он. – Собака мучается. Ничего не поделаешь.

Девочка кладет руки на животное, голыми ладонями зажимая рану. Крови море – под пальцами, на руках до самых локтей.

– Она до сих пор дышит, – говорит Сесилия. Словно в подтверждение, грудная клетка собаки поднимается. – Пожалуйста, папа. Пожалуйста.

По щеке катится слеза. Она тут же ее вытирает. Кровь в уголке глаза, кровь на подбородке.

Он снова вздыхает, держа руку на пистолете.

– Я хочу этого не больше, чем ты. Но так бывает, когда животное ранено. И хотя все выглядит иначе, это милосердный поступок. – Он становится на колени рядом с дочерью. – Давай я вынесу ее наружу.

Неужели это действительно произойдет? И ты позволишь? Будешь смотреть, как собаку – милую собаку с круглым животом, белыми зубами и крошечными лапками – застрелят?

Сесилия снова берет животное. Щенок взвизгивает, словно умоляя тебя вмешаться.

– Положи его, Сесилия, – говорит он тихо.

Тот же приглушенный голос, почти похожий на урчание, который ты слышала в день похищения.

Именно эта мысль подталкивает тебя к действию: возможно, происходящее – во многом – похоже на то, что он чувствовал, когда собирался убить тебя.

– Она еще дышит.

Резкий поворот головы в твою сторону и пристальный взгляд, мол, «как ты посмела открыть рот?». Ты пожимаешь плечами: «Что я такого сказала?» Он возится с кобурой.

Ты продолжаешь:

– Она еще жива.

Сесилия смотрит на тебя. Ваши взгляды встретились впервые с того вечера в гостиной. С тех пор, как ты пыталась ее спасти, а она ответила криком. У тебя перехватывает горло при виде девочки – непримиримой, испуганной и решительной. Противостоящей воле отца.

Из глубины живота поднимается стыд, густой и горячий. Ты забыла. Ослепленная