Амнезия - Сэм Тэйлор

Джеймс старался выбросить из головы события этого вечера. Физически он не пострадал, поэтому сделать это оказалось гораздо проще, чем некогда забыть Грэма Оливера, оставившего по себе память в виде болезненного синяка. Джеймс без конца твердил себе, что случившееся с ним — всего лишь дурной сон. Доктор Льюис оставила на его мобильном несколько сообщений, но Джеймс не ответил, и сообщения прекратились.

Последовавшие затем тусклые недели умственная активность Джеймса представляла собой почти идеально ровную линию, как те поверхности, которые он штукатурил и красил. Он аккуратно, словно электрические провода в стену, прятал воспоминания с глаз долой. Джеймс прекрасно помнил, что под этой ровной поверхностью что-то скрывается, но не испытывал ни малейшего желания залезть внутрь и выяснить, что именно.

Вместо этого он с головой ушел в работу. Работа была словно океан, а каждый день — то набегающей, то вновь отступающей волной. Иногда Джеймс сравнивал себя с мореходом, вцепившимся в обломок доски, а вокруг только бесконечная водная гладь да уходящий вдаль горизонт. Его обломком стал дневник, и как матрос ориентируется по солнцу и звездам, так и Джеймс искал опоры в названиях дней. Его компасом стала рутина.

В понедельник утром он отвозил счета в «Аренду Харрисона». Во вторник и пятницу делал набег на супермаркет. В четверг и воскресенье гулял, а если погода портилась, валялся в постели. По субботам Джеймс плавал в бассейне, в воскресенье вечером ужинал, пил пиво и смотрел футбол в «Белом медведе». Вечера четверга, пятницы и субботы проводил в «Зеленом человечке». Эти события и были его вешками, его зарубками. Остальная жизнь делилась на черное и белое: белым он красил стены, черной была опускавшаяся ночью тьма.

Бессознательно Джеймс избегал старых троп, только по необходимости забредая в кампус с его молодым и влюбленным населением. Сидеть в саду стало холодно. В «Белом медведе» Джеймс чаще всего устраивался у стойки. Сам дом и улица, на которой Джеймс жил, уже не вызывали в памяти болезненных ощущений — старые воспоминания успели смениться новыми. Проходя мимо фонтана к «Зеленому человечку» и вдыхая аромат хмеля, глядя на подростка, проезжающего мимо на велосипеде, Джеймс вспоминал похожие события десятидневной давности, не собираясь заглядывать на десятилетие назад. Уверен, самому Джеймсу эта мысль в голову не приходила, но я-то знаю: как его трудами постепенно обновлялся дом, так и город в восприятии Джеймса становился другим. Настоящее побеждало прошлое: события десятилетней давности стирались под напором новых.

Иногда, чаще по вечерам, в коридоре звонил телефон. Джеймс успел привыкнуть к меланхоличному странноватому звуку, приглушенному деревянным ящиком. Что-то подсказывало ему, что звонивший не слишком рассчитывает на ответ, поэтому чувство вины больше не мучило Джеймса. Даже не будь аппарат заключен в ящик, он не стал бы снимать трубку — что сказать звонившему, он не знал, к тому же сомневался, что звук собственного голоса в трубке покажется ему приятным.

Тем не менее Джеймс продолжал цепляться за деревянный обломок — свой дневник. Писать было не о чем, но он все равно писал. Фразы выходили избитые и банальные, но остановиться он не мог, черный блокнот успел стать частью его жизни. Дни становились короче — короче становились и заметки в дневнике. Иногда Джеймс не писал в дневник несколько дней подряд.

От скуки и любопытства он взял в университетской библиотеке «Избранное» Филиппа Ларкина. Привлеченный названием, Джеймс прочел стихотворение «Забудь»:

Дневник окончен мой,

И память — наповал,

Пусть новая страница

Затопит белизной

То, что с себя счищал,

Не в силах пробудиться.

Тех шрамов боль унять,

Зарыть в могилу их

И, оглянувшись снова,

Лишь тени различать,

Как отзвук войн чужих

Из детства золотого.

А чистые листы?

Коль будет мне дано,

Оставлю наблюденью —

Лишь птицы и цветы

Пускай глядят в окно

В небесном повтореньи.[7]

Джеймс воспринял стихотворение как знак. Он прочел его во второй раз и перед тем, как прочесть в третий, принял решение забросить дневник. Отпустить обломок доски.

В результате Джеймс полностью утратил ориентацию. Он чувствовал себя подростком, перебравшим вина. Головокружение, свобода, бунтарство — и одновременно тревога, утрата контроля над событиями. Свободное падение сквозь время, сползание вниз, не оставляя следов, пусть едва различимых, но хоть каких-то следов.

Дни без дневника оставили мало воспоминаний в памяти Джеймса. Он помнил только стены, пол и потолки, постепенно меняющие цвет, — в кино такие кадры обычно сопровождает легкая жизнеутверждающая музыка.

Приглушим музыку и перемотаем пленку вперед. Холодный темный вечер. Джеймс закончил укладывать в ванной плитку, вымыл руки и отступил назад, одобрительно разглядывая свои труды. Поверхности сияли головокружительной белизной, отражая свет ламп дневного света. Джеймс вытер руки белоснежным полотенцем и направился в гостиную, такую же белую и совершенную. Белый диван, белые кресла, белый столик — все, как хотелось клиенту. Белый потолок отражался в белом полу, стены отражались друг в друге. Джеймс открыл белую дверь и вышел на белую кухню. Плитки, которые он положил на прошлой неделе, встретили его безупречным белым сиянием. Белый тостер, белая микроволновка и белая хлебница стояли на белом столе. Джеймс открыл белую дверцу холодильника и уставился на ровный строй продуктов: сливочный сыр, молоко, яйца, натуральный йогурт, шампиньоны и белый шоколад. Он отломил несколько квадратиков шоколада и жадно засунул их в рот, закрыл дверцу и вышел в коридор.