Конго Реквием - Жан-Кристоф Гранже

Вдруг он заметил и нечто иное: обнаженных людей, которые сливались со стволами и листвой до такой степени, что возникали сомнения, были ли они там вообще. Отсветы? Оптический обман? Он потряс Сальво, который еще спал, и показал на эти тени:

– Кто это?

Баньямуленге приставил ладонь козырьком:

– Нудисты.

Призраки, застыв на месте, смотрели, как двигаются баржи.

– То есть?

– Беженцы. У них все отобрали. Сожгли их деревню. Идти им некуда. Они едят мух и пьют с лиан. В ожидании, пока их самих не сожрет какая-нибудь милиция.

Эрван снова поискал их глазами, но они исчезли. В это мгновение свет переменился: стеклянистый, трепещущий, он погрузил пейзаж в атмосферу аквариума. Горячий воздух стал липким. Он поднял глаза и обнаружил поверх верхушек деревьев скопище черных туч, готовых взорваться молниями. Вечерние дожди. Словно отзываясь, запахи усилились – так бойцы смыкают ряды перед боем. Они погружались в конец дня, как в зловонное болото.

На борту жизнь продолжалась. Прачки снимали белье. Солдаты катали бочки по настилу. Общий подъем, крики, перегруппировка наличного состава – дети, козы, куры, свиньи… Эрван наконец понял, что они приближаются к причалу.

– Тута, – подтвердил Сальво. – Первая остановка.

Баржи шли так близко к берегу, что тростники терлись об их бока, а корни хрустели под их весом. Эрван не понимал, кто мог здесь выжить, кроме крокодилов и змей. Ни следа жилья или деревни.

И однако, за мысом, покрытым высокими травами, появилась целая толпа, стоящая в воде по самые ляжки, – прыгающая, размахивающая руками, смеющаяся. Комитет по встрече.

Сальво потер затекшие ноги:

– Ты все еще готов бросаться деньгами, месье мзунгу?

– Ты хочешь что-то мне продать?

– Все тот же марафет: свидетеля.

– Кончай надо мной издеваться.

– Я серьезно. В Туте есть один муганга. Ну, врач. Он долго работал в Лонтано. На пятом километре, шеф! Очень известное место в те времена!

Диспансер Катрин Фонтана. Новая удача.

Начались маневры по причаливанию. Мотор рокотал. Лопасти вращались то в одну сторону, то в другую, образуя бурные водовороты торфа и ила. На барже ни у кого не хватило терпения подождать. Люди прыгали в воду, рискуя быть раздавленными одной из барж или оказаться насаженными на какой-нибудь корень, как на кол. Другие спускались в пироги, которые скользили среди водяных гиацинтов.

– Он действительно остановится?

– Чуть подальше есть пристань.

Сальво с сосредоточенным видом прижимал к себе свой чемоданчик. Клубы дыма. Жуткий скрежет. Наконец показалось какое-то нагромождение досок.

– Сколько времени он пробудет здесь?

– Я уже говорил: не больше часа. Капитан только завизирует путевой лист – и тронется.

– Где твой врач?

– Где твои бабки?

Эрван запустил руку в рюкзак, достал свой «глок» и ткнул им в бок Сальво, даже не пытаясь скрыть свое движение.

– Я же велел тебе не доставать оружие!

– А еще ты мне велел не терять хладнокровия. Если ты не прекратишь свою хрень, я и впрямь могу выйти из себя. Пошли повидаем твоего парня. В зависимости от результата я заплачу или нет.

Негр захохотал:

– Пошли, дядя. За деревьями, метрах в пятистах, Тута. Там есть диспансер, главный в нем доктор Фуамба. Он начинал работать в Лонтано в семидесятых годах.

Внезапно капитан дал задний ход, опрокинув несколько сотен пассажиров, как костяшки домино. Эрван ухватился за что-то, ожидая конца маневра и глядя на людей, сгрудившихся на берегу в окружении тучи мух. Выглядели они немногим лучше нудистов. С голыми торсами и покрытыми грязью ногами они размахивали руками, указывая на пассажиров, грузчиков, а особенно – на него самого: белый на барже – это сулило самые неожиданные заработки.

– Let’s go!^[50] – вскричал Сальво, внезапно освоив еще один язык.

Они нырнули в свалку, Сальво – в очередной раз используя дубинку, чтобы пробиться сквозь волну тех, кто рвался на борт. Держась сзади, Эрван вцепился ему в плечо, не видя, куда ступает. Опираясь на своего гида, он очутился на твердой земле – вернее, в красном болоте, – прежде чем углубиться в лабиринт то ли улочек, то ли канав, больше всего похожих на гигантские кровеносные сосуды. Там кишели люди, хлюпая по воде, сталкиваясь и отпихивая друг друга на стены, сплетенные из мягких трав.

От этой красоты хотелось кричать. Бубу женщин, их черная блестящая кожа, трепетная зелень растительности… В то же время некоторые детали выдавали нарастающую панику. Особенно на лицах была заметна печать войны – вся безысходность трагедии отражалась в глазах женщин с тюками на голове, младенцами за спиной и полотняными сумками в руках.

– Скоро будем в сухости, – обнадежил Сальво. – Это в пяти минутах.

Эрван глянул на часы: десять минут уже прошли. Он прикинул: пятнадцать минут на возвращение, тридцать на разговор с врачом. Ему предстоит провести самый короткий допрос за всю карьеру.

39

Диспансер доктора Фуамбы уже осаждала толпа мужчин и женщин, которые орали, толкались, стучали в дверь, лезли в окна. Доступ невозможен.

– Что происходит?

– Хотят получить лекарства до отъезда.

– Пошли отсюда: нам никак не хватит времени его расспросить.

– Если только ты не дашь мне сто долларов.

Урок для белого: с Африкой не шутят. Он дал сто долларов. Сальво, по-прежнему с чемоданом под мышкой, заложил пальцы в рот и свистнул. Санитары, которые исполняли роль блюстителей порядка, расчистили им проход. Через несколько секунд они были на месте.

Внутри дом походил на все, что снаружи: те же цементные стены, изъеденные лишайником и мхом, тот же глинобитный пол, похожий на грязь, тот же запах ила. К счастью, Анатоль Фуамба был из нервных живчиков. Он сразу понял, что привело к нему мзунгу, и не попытался воспользоваться этим, чтобы вытянуть денег. Зато сначала он обратился к Сальво на суахили.

– В чем дело? – спросил Эрван.

– К тебе это отношения не имеет.

– И все-таки скажи мне.

– Он хочет знать, видел ли я на борту коробки с пенициллином. Он их ждет уже полгода. Я объяснил, что придется подождать еще.

Эрван взял стул и уселся лицом к рабочему столу Фуамбы – школьной парте, заваленной стопками бумаг. Повторять вопросы ему не пришлось.

– Я прекрасно помню Катрин, – начал доктор, не отрываясь от медицинской карты, которую подписал одним росчерком. – Ее прозвали Француженкой.