Розы мая - Дот Хатчисон

Ее зовут Лейни Тестерман, и шелковистый гибискус, каждый день появляющийся у нее за ухом, – возможно, единственный наряд, который она носит с желанием.

Ты и вправду никогда не видел ничего подобного, но нынешняя небывало жаркая для Миссисипи весна дает ей повод раздеваться при каждой возможности – даже тогда, когда делать это не следует. Ты еще не видел таких коротких шортов, из-под которых выглядывают мягкие изгибы ляжек.

Если она не в школе, то в бикини, каждый раз в другом и каждый раз меньше предыдущего. Когда ее оставляют в няньках, она выводит детей на улицу – побегать по лужайке между спринклерами и шлангами или поиграть в бассейне, и она никогда не заставляет их переодеться в купальники. Ничуть не таясь, у всех на виду она говорит девочкам, что они могут раздеться до белья и прыгать в воду, зачастую на глазах у мальчиков или даже вместе с ними. Прямо перед домом, чтобы видела вся улица.

Ты уже подумывал о том, чтобы убить бесстыдницу, но после такого все сомнения отпадают. Нельзя допустить, чтобы она развращала других девочек.

Ты не хочешь, чтобы это произошло на глазах у детей, а Лейни если только не в школе, то с ними. Ты знаешь, что она собирает деньги на машину, слышал, как она расписывала подруге возможности, которые появятся, когда у нее будет собственная машина. Она так занята, что застать ее одну почти невозможно. Но однажды поздно вечером Лейни выходит из дома, едет на велосипеде к городскому бассейну и, хотя ворота закрыты на замок, перелезает через ограду. Бросает на стул сумку и полотенце, а потом и купальник и ныряет в воду, грациозная и голая, как в тот день, когда появилась на свет.

В волосах ее, даже в туманном свете уличных фонарей, поблескивает заколка.

Ты слышишь, как снова дрожат ворота, и видишь какого-то парня. Он бросает полотенце и трусы рядом с ее вещами, но нырять не спешит. Садится на краю бассейна, опускает в воду ноги и наблюдает за ней. В воде она быстра и ловка, у нее сильные и чистые гребки, и ты знаешь, что она выступает на соревнованиях за школу.

Знай они всё, оставили бы ее в команде?

Заметив парня, Лейни смеется, подплывает и кладет руки на его разведенные колени.

Так соблазнительно покончить с этим в тот же вечер, но у тебя нет цветов. Ты знаешь, где их найти – в конце концов, ты же следишь за ней, – но тебе понадобится еще один день. Дело требует бо́льших, чем обычно, усилий и времени, но в городе проходит Фестиваль гибискуса. Как удачно все совпадает…

Ты кладешь по бутону на каждый сосок, прикрывать которые должен был бы топ. Кладешь букетик между ног, в то место, которое Лейни так часто являла без стыда, и еще один бутон, самый яркий и пышный, какой только смог найти, – в ее похотливый рот.

Во вторник, проводив Стерлинг и Арчера с очередной доставкой – на этот раз бархатцами, – отправляюсь в павильон, точнее, бегу из дома от коробок и дневников. Бархатцы любит мама, а у папы на них была аллергия – по крайней мере, так он говорил. В действительности же просто не терпел их и ссылался на аллергию, чтобы мама не приносила цветы в дом и не высаживала у дома. В результате она посадила бархатцы вдоль всей стены старой церкви, и ему, чтобы поддерживать свою выдумку, приходилось делать крюк.

Но сейчас, когда мы подходим к годовщине смерти Чави – а значит, и к годовщине его смерти, – сегодняшнее появление бархатцев отдается болью чуть более острой, чем обычно, и бередит рану чуть сильнее.

День вполне теплый для джинсов и флиса, но на всякий случай я все же заматываю шарфом горло. Куртку раньше носила Чави, и она не в моем стиле, но почему-то я чувствую себя в ней комфортно. Она красная, как моя помада, а шарф темно-зеленый, изумрудный – любимый мамин цвет, – и получается, что я несу по кусочку от них обеих.

Только, конечно, не в духе Эда Гина^[21], нет.

Ветераны долго переглядываются, а потом все же делегируют из своих рядов того, кто должен выяснить, в чем дело. Пирс неуверенно прокашливается и, упершись взглядом в доску между нами, спрашивает:

– Ты в порядке, Синенькая?

– Приближается пара тягостных дат, – отвечаю я, потому что это правда, а еще потому что дальше я сейчас заходить не желаю.

Ганни знает, что у меня убили сестру. Все они знают, что я упоминала мать, но не отца. У каждого из нас свои шрамы, и иногда боль – такой же факт, как и память.

– Лэндон не вернулся.

Я роняю руки.

– Мне за это надо извиниться?

– Нет! – вопит Ганни, и Хорхе со Стивеном качают головами. – Нет, – уже спокойнее добавляет он. – Мы лишь хотели убедиться, что он нигде больше тебе не досаждает.

– Я его не видела. – Мне вдруг вспоминается Финни и его озабоченность по поводу Лэндона. – А вы?

Теперь уже все качают головами.

Продвигаю ферзя по диагонали, туда, где его легко съедят, и снова кладу руки на колени. Пирс смотрит на меня недоверчиво, но жертву принимает. Неплохой способ сменить тему.

– Ты еще долго с нами будешь? – спрашивает Корги.

– Чуть меньше шести недель. Мы сейчас заняты по горло, собираем вещи. Избавляемся от того, что таскаем с собой с места на место, сами не зная зачем.

– Женщины такие сентиментальные, – вздыхает Хэппи.

Йелп толкает его локтем в бок.

– Не столько сентиментальные, сколько ленивые, – с улыбкой поправляю я. – Мы так часто переезжаем, что даже и не распаковываем некоторые ящики, а раз так, то зачем рыться в коробках?

– Но если чем-то не пользуешься, зачем это что-то хранить?

– Затем, что некоторые важные вещи перемешаны с обычным барахлом, и выбросить целый ящик просто нельзя.

– Не спорь с женщиной, Хэп, – говорит Корги. – Даже с молоденькой. У них своя логика, не такая, как наша.

Все смеются, и от смеха просыпается Ганни. Моргает, прогоняя дрему, и улыбается мне.

– Вы – бальзам для этих усталых душ, мисс Прия.

– А вы – бальзам для меня, – бормочу я, и это правда. Если не считать Лэндона, павильон – вполне безопасное место. Я чувствую, что не просто принята этими людьми, но что мне здесь рады – со всеми моими шрамами, жутковатыми улыбочками и прочим.

С треском продув Пирсу – он по этому поводу нисколько не переживает, – расписываю неспешную партию с Ганни, а потом брожу по павильону с камерой в руке. Бюро свои снимки получило – пусть пользуются, а мне нужны свои, на потом, когда уеду.

С камерой на шее подхожу к «Крогеру» и вижу уходящего Джошуа. В очередном рыбацком свитере и без куртки. Щелкаю пару раз – он был добр ко мне и не навязывался. Заметив меня, Джошуа улыбается, но не останавливается. Лэндона не видно, и я, подкрепившись, отправляюсь домой. По привычке посматриваю по сторонам, но того ощущения дискомфорта, которое появляется, когда на тебя кто-то смотрит, не возникает.