Ребекка - Дафна дю Морье

— Да, но она так всем здесь гордится. Как подумаю, что никто ни разу ничего здесь не разбивал! А я разбила. Просто ужасно!

— Лучше ты, чем бедолага Роберт.

— Нет, лучше Роберт. Миссис Дэнверс никогда мне этого не простит.

— Пропади она пропадом, эта миссис Дэнверс, — сказал Максим. — Что она — господь всемогущий, что ли? Я тебя не понимаю. Что ты имеешь в виду, когда говоришь, что боишься ее?

— Ну, не то чтобы боюсь… Я не так часто ее вижу. Не боюсь, а… Нет, мне трудно объяснить.

— Ты так нелепо ведешь себя, — продолжал Максим. — Подумать только — не позвать ее, когда разбила эту штуку. Тебе только и надо было, что сказать: «Возьмите ее, миссис Дэнверс, и отдайте склеить». Это бы она поняла. А вместо того ты суешь осколки в конверт и прячешь их на дно ящика. В точности как младшая горничная, а не как хозяйка дома.

— А я и правда похожа на младшую горничную, — медленно произнесла я, — очень многими своими чертами и повадками. Я и сама это знаю. Вот почему у меня так много общего с Клэрис. Мы с ней стоим на равной ноге. Из-за того она меня и любит. На днях я ходила навещать ее матушку. И знаешь, что та сказала? Я спросила, как она думает, Клэрис у нас хорошо? И она ответила: «О да, миссис де Уинтер, Клэрис так у вас все нравится, она говорит: „Даже не похоже, что она леди, мам, кажется, она — одна из нас“». Как ты думаешь, это похвала с ее стороны или порицание?

— С ее стороны — не знаю, — сказал Максим, — но, вспоминая мать Клэрис, я бы воспринял ее слова как оскорбление. В доме у них всегда ужасный беспорядок и пахнет вареной капустой. Было время, когда там копошилось девять маленьких ребятишек, а сама она возилась на огороде без туфель, повязав голову старым чулком. Мы чуть не предложили ей съехать. Не представляю, почему Клэрис такая чистюля и аккуратистка.

— Она прожила много лет у тетки, — сказала я подавленно. — Не скрою, на серой юбке у меня спереди на подоле пятно, но я никогда не хожу без туфель, и не подвязываю голову старым чулком.

Теперь я понимала, почему Клэрис, в отличие от Элис, не смотрит с таким презрением на мое нижнее белье.

— Может быть, мне потому приятнее ходить в гости к матери Клэрис, чем к таким людям, как жена епископа? — продолжала я. — Жена епископа ни разу не сказала, что я — одна из них.

— Если ты будешь надевать грязную юбку, когда едешь к ней с визитом, вряд ли она когда-нибудь скажет так, — подтвердил Максим.

— Конечно же, я не ездила к ней в старой юбке. Я надела платье, — сказала я. — И вообще, я невысокого мнения о людях, которые судят о других по одежке.

— Я думаю, жена епископа не придает никакого значения тому, кто как одет, — сказал Максим, — но она, возможно, сильно удивилась, когда ты села на самый краешек стула и отвечала лишь «да» и «нет», словно пришла наниматься в прислуги, а так именно ты и вела себя в тот единственный раз, что мы с тобой вместе ездили к кому-то с визитом.

— Я же не виновата, что я робею.

— Конечно, милочка, я знаю. Но ты и не пытаешься перебороть себя.

— Ты несправедлив, — сказала я. — Я борюсь с собой каждый день, каждый раз, что еду к кому-нибудь или встречаюсь с новыми людьми. Я все время борюсь с собой. Тебе этого не понять. Тебе все легко, ты привык ко всему этому с детства. А я получила совсем другое воспитание.

— Чепуха, — сказал Максим. — Дело вовсе не в воспитании, как ты утверждаешь; это вопрос долга. Надо приложить усилие. Ты что думаешь, мне доставляет удовольствие наносить визиты? Да я умираю от скуки. Но в наших краях иначе нельзя.

— Не о скуке речь, — сказала я. — Я не боюсь поскучать. Если бы мне грозила только скука — не о чем было бы и говорить. Я ненавижу, когда меня осматривают с головы до ног, словно я корова-рекордистка.

— Кто осматривает тебя с головы до ног?

— Здесь — все.

— Ну и что с того? Пусть их. Это вносит в их жизнь интерес.

— Почему именно я должна служить объектом их интереса и давать пищу для критики?

— Потому что Мэндерли — единственное, что интересует всю округу.

— Какой же тогда ты нанес удар их гордости, женившись на мне, — сказала я.

Максим не ответил. Он продолжал читать газету.

— Какой же ты тогда нанес удар их гордости, — повторила я. Затем добавила: — Нет, ты не потому женился на мне. Ты знал, что я скучная, тихая и неопытная, и обо мне никогда не будут сплетничать.

Максим швырнул газету на пол и вскочил на ноги.

— Что ты имеешь в виду?

Лицо его потемнело, исказилось, голос сделался жестким — я с трудом узнала его.

— Я… я не знаю, — сказала я, откидываясь назад и прислоняясь к окну. — Я ничего не имею в виду. Почему ты так на меня смотришь?

— Какие тебе здесь передавали сплетни?

— Никакие, — пролепетала я, испуганная его видом. — Я сказала это просто… просто, чтобы что-нибудь сказать. Не гляди на меня так, Максим. Что такого я сказала, в чем дело?

— Кто говорил с тобой? — медленно произнес он.

— Никто. Ни одна живая душа.

— Тогда почему ты сказала то, что ты сказала?

— Сама не знаю. Мне просто пришло это в голову. Я была сердита, раздражена. Мне так тягостно ездить с визитами ко всем этим людям. Я ничего не могу с собой поделать. А ты осуждал меня за то, что я робею. У меня не было никаких задних мыслей. Правда, Максим, никаких. Пожалуйста, поверь мне.

— Не очень-то приятное высказывание, как по-твоему?

— Да, — сказала я. — Да, это было мерзко, грубо.

Максим пасмурно глядел на меня, засунув руки в карманы и покачиваясь с носка на пятку.

— Боюсь, я совершил очень эгоистичный поступок, женившись на тебе, — сказал он медленно, задумчиво.

Мне вдруг стало холодно, я почувствовала тошноту.

— Я тебя не понимаю, — сказала я.

— Не очень-то я тебе хорошая пара, да? — сказал Максим. — Между нами слишком большая разница в летах. Тебе следовало подождать и выйти замуж за своего ровесника, а не за такого человека, как я, у кого осталась позади половина жизни.

— Это просто нелепо, — поспешно проговорила я. — Ты сам знаешь: возраст не имеет тут никакого значения. Конечно же, мы хорошая пара.

— Да? Не уверен, — сказал он.

Я встала коленями на сиденье кресла и обвила руками плечи Максима.

— Почему ты говоришь мне такие вещи? — сказала я. — Ты ведь знаешь: я люблю тебя больше всего на свете. Для меня не было и нет никого, кроме тебя. Ты — мой отец, и мой брат, и мой сын. Все вместе.

— Это моя вина, — проговорил он, не слушая. — Я вовлек тебя в этот брак, не дав ни времени, ни возможности ничего обдумать.

— Мне не надо было ничего обдумывать, — сказала я. — Ты мой единственный избранник. Ты не понимаешь. Когда любишь человека…