Бешеные псы - Джеймс Грейди

Холодно. Мокро. Темно.

Слова, знакомые всем шпионам.

Холодно. Холодная война. Холодная безжалостность. Холодный мир невидимых битв, предшествующих оглушительному грохоту бомб и свисту пуль. «Холодно как в могиле».

Мокро. «Мокрое дело». Мокрая кровь. «Мокрушничать» — так шпионские службы распавшегося Советского Союза называли нейтрализации, заказные и незаказные убийства.

Темно. Темно, как «под прикрытием». Как в понятиях «черный рынок» и «теневая экономика».

Ступая по плотному песку, ко мне подошла Хейли. В свете полной луны ее обнаженные в улыбке зубы блестели, глаза светились ярче. Мы смотрели в колышущуюся ночную тьму, волны хлестали нас по ногам, соленые брызги летели в лицо. Мириады белых точек мерцали над нашими головами.

— Как думаешь, многие из этих звезд уже погасли? — спросила Хейли. — А мы стоим и любуемся их несуществующим светом.

Я промолчал.

— Знаешь, почему он всегда был и будет здесь — океан? — спросила она.

Я ничего не ответил.

Еще около дюжины волн обрушились на берег, и Хейли продолжила:

— Если бы он вышел из берегов, мы бы утонули.

Волны накатывались на берег, и ноги у нас были совершенно мокрые.

— Я пыталась тебя развеселить, хотелось, чтобы ты улыбнулся, — сказала она.

— Я слишком замерз.

— Иди в машину. — Хейли кивнула головой в сторону нашего угнанного «доджа», стоявшего на берегу в свете полной луны. — Зейн вызвался стоять на часах первым, он прячется с пистолетом вон за теми валунами. Через два часа его сменит Рассел. Ему так не терпится подержать пистолет, что он наверняка не проспит. Пошли обратно вместе. Притворись, что тебе нравится спать в машине, припаркованной на морском берегу.

Шумели волны.

— Чего ты все волнуешься? — спросила Хейли. — Мы уже и так попали в большую передрягу.

— Я просто хотел… — Дальше мне не хватило слов.

— Ну давай. Скажи девушке при лунном свете то, что она хочет услышать.

— Я хочу, чтобы это сработало. Даже если то, что мы сделали правильно, — это безумие. Мы ведь психи.

— Все до единого, — подтвердила Хейли.

— По собственной воле? — Я чувствовал, что каждое мое слово как удар кинжала.

— Какая разница? — парировала Хейли. — Это не твоя проблема.

— А мне кажется совсем наоборот.

— Какая разница? — повторила она. — В чем твоя настоящая проблема сейчас, теперь?

— Что, если я прокололся? С самого начала. Привез вас на этот чертов Лонг-Айленд, чтобы ждать, не готовит ли нам засаду нью-йоркская полиция. Если таблетки, которые ты достала, не окажут действия, то через три дня мы превратимся в развалины. Мы уже три дня в пути, а по сути, так никуда и не доехали. Что, если я целиком и полностью заблуждаюсь?

— По-твоему, доктор Ф. воскрес? — сказала Хейли. — Или это был массовый припадок галлюциногенной истерии?

— Нет, он мертв. Я сам был на его поминках.

— Нормально повеселились? — попробовала пошутить Хейли, но на моем лице не мелькнуло даже тени улыбки. — Так он все-таки умер или его убили?

Мое молчание подтверждало последнюю версию.

— И вместо того, чтобы подставиться, как они это и запланировали, мы дали деру, обвели всех вокруг пальца. Нас еще можно победить, но просто так мы не сдадимся. И почти все благодаря тебе.

— Но если я все же прокололся? Я забочусь не о себе, но все вы…

— Ты несешь ответственность за весь мир? — спросила Хейли. — Может, оно и хорошо. Только надо рассчитать силы. Если же ты рассчитаешь их неверно…

— Придется платить, — закончил я.

— Каждый платит.

Волны набегали на берег.

— Мы все это знаем, — сказала она. — Мы все подписались.

— А может, вам лучше все прикинуть и отступиться?

Волна за волной, волна за волной.

— Помнишь, Рассел по ошибке принял противозачаточную таблетку? — спросила Хейли.

— Да.

— И не хочет выбрасывать две оставшиеся.

— Так, выходит, он…

— Псих, — сказала Хейли.

Мы оба рассмеялись.

— Рассел воображает, что одна из них принесла ему пользу… даже если была предназначена совсем для других целей. А может, она и вправду сработала так, что его прорвало. Дело в том, что какая-то нелепая чепуховина подействовала после стольких лет правильного, но бесполезного лечения. Так или иначе, Рассел не желает выбрасывать две оставшиеся таблетки и говорит — забудьте. Разве такое забудешь?

— Что же он собирается делать?

Мы повернулись и посмотрели друг на друга в лунном сиянии.

— Все время таскать с собой эти сраные таблетки только потому, что, возможно, одна из них помогла ему, — ответила Хейли. — Даже если это не так, верность — отличительная черта Рассела. Так почему же ты думаешь, что он от нас отколется?

— Да, перед трудностями он не пасует.

— Все мы не пасуем.

Волны все так же набегали на берег.

— Так что ты не переживай, если в чем-то напортачил. У нас круговая порука.

Мы еще долго стояли на берегу. Я продрог до костей.

— Ты все еще думаешь о ней? — спросила Хейли.

— Не так чтобы очень, — ответил я, это была правда — правда пустого сердца. — Думать о ней я позволяю себе три раза в день. Первый — когда просыпаюсь. Потом снова, когда засыпаю и воспоминания оживают.

— А третий?

— Днем. Когда светло и я чувствую, что все еще жив. Это вроде… слезинки.

Мы пошли к джипу.

— А что, если бы ты никогда не умерла? — спросил я.

— Хотелось бы.

— Нет, — сказал я. — Положим, все твои «я умираю» — тоже безумие.

— О'кей. Положим. И что тогда?

— Тогда ты умрешь, как все, — когда положено.

— Да, — согласилась Хейли. — Ужас.

Песок хрустел у нас под ногами.

— Это правда, что ты рассказала про Рассела и белые таблетки? Или просто захотелось меня разыграть?

— А как ты думаешь? — улыбнулась Хейли.