Не воротишься - Надежда Вадимовна Ларионова

«Я ведь не сворачивал никуда, ты сама знаешь. Ехал и ехал, от Поги до перекрестка, направо до Каушты. И назад. Где тут заблудиться? Не первый день живу», – уверял ее Леша, заглядывая в глаза. Будто она не верит.

А Надя верила. Верила и в то, что до Поги не больше десяти километров. А первые дома двух других безымянных деревенек должны были показаться и того раньше.

Окна машины, нагретые изнутри дыханием, зарастают морозными узорами. Леша предложил перебраться на заднее сидение, там можно теснее прижаться друг к другу. Надя положила голову на его теплую грудь.

Леша дышит отрывисто, теребит край ее свитера.

– Пьянство за рулем убивает. Всегда, – читает Леша, ворочая посиневшими губами. Плакат с социальной рекламой прямо напротив окна. Усмехается вымученно. – Ну или не пьянство. А все равно за рулем.

Мир за перекрестком пустой, белый и гладкий, как выдутое яйцо. В детстве Надю учили, если хочешь яйцо разукрасить, пробиваешь ножом малюсенькую дырочку и вытягиваешь сырое яйцо – хлюп. Залпом. «Чистое здоровье», – стучал по столу папа, довольный, и протягивал Наде пенал с фломастерами.

– Аккумулятор сдох, – констатирует Надя и кладет смартфон на сиденье. Бесполезная игрушка на морозе.

Надя чувствует, как холод подбирается к коленкам. Пальцы и ступни он давно присвоил, а теперь поднимается выше.

Леша отстраняет ее и пробует нажать на рычаг двери. Пальцы не слушаются.

– Пойду искать людей. – Губы почти не шевелятся. Махнул рукой – сиди. – Там сильно метет.

* * *

Он не вернулся. Может, нашел. Но не вернулся к ней. А может, не выдержал и лег спать. Где-то на обочине, прямо в снег.

Надя понимает, что почти срослась с креслом. Разгибается. Двигает ногами, разгоняя кровь. Хорошо, что Леша не стал плотно закрывать дверь, иначе бы примерзла. Примерзала ведь уже, даже в городе, на стоянке торгового центра.

На перекрестке Надя выбирает – налево. Леша отказывался ехать туда: «Какой смысл? Нам вернуться нужно или доехать до Каушты?» – Если идти налево, далеко-далеко, будет поселок. Надя не помнит название, что-то с лисами связанное.

А еще нужно снять сапоги. В сапогах она «не воротится».

– Одну ножку, теперь вторую, – уговаривает она себя. – Какая разница, все равно пальцев не чувствую.

По обеим сторонам снова лес. Надя не видит дорогу. Слишком темно. Только знает, что идет правильно, потому что снег все так же метет в правую щеку. Порыв ветра толкает Надю в бок, и она замечает. Среди деревьев горит огонек. Красный огонек фонаря, вроде тех, что берут в походы.

Скользя по склону вниз, Надя спускается с дороги. И то и дело проваливаясь под наст, пробирается к лесу.

* * *

Красный огонек все ближе. Надя цепляется за пни, нащупывает вылезшие тугие корни и подтягивается на руках. Ноги отказали метров тридцать назад. А может, триста. Каждый рывок отнимает все больше сил. Воздух из легких уже не вырывается так отчаянно, грудь стянул крепкий ледяной панцирь.

В горло будто льется огонь – на очередном рывке Надя падает лицом и вдыхает пригоршню снега. Выплюнуть не получается, она не может пошевелить губами. Надя глотает, глотает, давится и ощупывает шершавый ствол молодой березы.

Собирается с духом. «Нечего ждать», – звучит в голове голос из магнитолы.

Надя напрягает мышцы, снова тянется, кожа между пальцами рвется, когда она вцепляется в корень всей пятерней.

Глаза залепляет падающий снег, но Надя видит. Сруб егерской времянки наполовину замело. Из сугробов выступает покосившееся крыльцо с приставленными к перилам лыжными палками. Дверь распахивается, и свет ослепляет Надю. Она беззвучно открывает и закрывает рот, отчаянно подтягиваясь на руках, увязая все глубже.

По лесу глухим эхом прокатывается выстрел. За ним еще.

Февраль 2016

Леший

Желтые кочки пожухлой травы пружинят под ногами. С носка на пятку, ловя равновесие – два прыжка налево, на круглый островок с хилой березой, на носочках по упавшему со стороны леса стволу. Не наступить бы на сгнившее, воняющее грибами и плесенью. Кочку направо, снова направо, и вот уже край ельника. Болото, которого в детстве я сторонился – ох уж все эти россказни про «затянет», ага, как какого-нибудь Индиану Джонса в зыбучие пески. Теперь для меня болото – это не только топь. Это наполненные прозрачной водой пролежни, зыбкие зеленые лужайки, сладко пахнущие жухлой осокой кочки. А по осени болото – открытая рана, кровящая, с выступающими тут и там крупными, лопающимися во рту бордовыми клюквинами.

Я выбрасываю руку с шестом вперед и втыкаю в плотный мшистый ковер. Болото чвакает. Проверяю, крепко ли острие вошло в торфяную подложку, опираюсь и перепрыгиваю. Уф. Под ногами снова сухая, утоптанная земля. Рыжая от иголок и вялой поросли иван-чая. В нос ударяет прелый запах леса. Ельник здесь редкий, сизый, как старческая бороденка. Я невольно трогаю свой заросший подбородок – очень вовремя, в волосах запутался засохший ежик бодяка. Ну и лосиных вшей никогда не лишним будет вытряхнуть. Поймал однажды такого кровососа и рассматривал. Вот он, виновник моего ворочливого сна. Корявые лапки, хобот, еле заметные черные глаза. Иногда мне кажется, что через уши они проползли в самую черепушку и копошатся там, трутся крылышками о розовые извилины. Поэтому в голове все время зудит, царапается, бегает изнутри по барабанным перепонкам. И в утренних сумерках тоже, когда в лесу наконец становится тихо – всякая тварь затыкается, берет перекур, даже мошкара, даже рыбы не булькают пузыри на поверхности, – даже тогда я слышу его. То затухающий, то набирающий громкость неразборчивый шепот. Иногда я думаю, что мозг подсовывает мне воспоминания о пьяном отце. Кто знает, сколько раз он склонялся надо мной, спящим, и бубнил, бубнил что-то на своем, забулдыжном, пока не падал мордой мне в ноги.

Теперь к лесной прелости примешивается душок перегара. Надеюсь, когда-нибудь я перестану помнить эту тошнотворную вонь.

А может, это она насылает на меня видения. Сидит где-то в городе, склонившись над хрустальным шаром – или чем она там пользуется, гудит мантры, перебирает во рту древние, давно забытые заклинания. Только чтобы не дать мне покоя, что угодно, чтобы я всегда помнил о ее существовании.

Я морщусь. И вдруг: «Хрусть. – Ощетиниваюсь. – Хрусть-хрусть, чвак, хрум-хрум…»

– Ах ты ж! – Кто-то шумно плюхается в трясин-ку метрах в двадцати от меня.

Заросли рябины не дают разглядеть его лицо, но я различаю защитного цвета куртку, черные за-броды и седую макушку. Снова он. Снова подкрался тихо, как лис. Вынюхивает что-то? Есть такие