Имитатор. Книга первая. Увертюра - Олег Рой

Арина не знала, что ответить. Сама она никогда не задумывалась о том, надо ли заранее знать пол будущего ребенка. Она и о детях-то никогда не задумывалась. И сейчас удивилась — почему это так? И, кстати, надо этой Элле что-то сказать — типа правильно ваша бабушка говорит.

Но той вовсе не требовалось ответа.

— Вот и я так думаю! И когда ждала, представляла себе то так, то эдак. Даньку спрашиваю — ты кого больше хочешь? Ой, говорит, мне все равно, лишь бы ты опять повеселела и танцевать начала, а там хоть лягушку рожай, воспитаем! Это он потому что у меня такие отеки были, просто ужас, думали, кесарить придется, там угроза чего-то такого ужасного, не помню, но Машка все равно сама родилась. Раз — и все! Быстро так! Я и испугаться не успела. Ой, я все о своем болтаю, а вы же по делу звоните! Вы перебивайте, спрашивайте, что надо, а то я совсем тут одичала. Нет, Данька помогает, конечно, но он только вечером, и жалко его, а мамы-папы у нас далеко. Ой, я опять, да?

— Ничего-ничего, для разнообразия мне наоборот полезно послушать кого-нибудь вроде вас. Очень примиряет с жизнью, знаете ли.

— Ой, у вас такая работа — у меня в голове не укладывается. Нет, я люблю всякие детективы, но это ж совсем другое! А чтобы каждый день — кошмар! И еще говорят, большинство следователей — женщины. Неужели правда?

— Чистая правда, — подтвердила Арина. — Женщины более педантичны и методичны. И внутреннее стремление к справедливости у них ярче выражено. И последний тогда вопрос: во время прослушивания каждый из профессоров ведь выходил?

— Конечно! Это же долго! Я раз десять бегала, ну, понимаете…

— Понимаю.

— Рачковский всем кофе приносил, Антон Палыч тоже, ну это они так за нами как бы ухаживают, это всегда так.

— Не помните, во время увертюры «Черный свет» кого именно не было?

— Ой! — звон в трубке вдруг прекратился, и тут же раздался требовательный не то плач, не то писк. — Тихо-тихо, мася, мама просто отвлеклась, ля-ля-ля, ля-ля-ля… — звон возобновился, писк умолк. — Прости-те, — пропел голос Эллы. — Я так резко попыталась вспомнить, что забыла про ксилофон, ну Манюня тут же… Ну вы слышали, наверное?

— Слышала, — признала Арина. — Но сейчас…

— Сейчас порядок. А кого не было… Я возле Мирры Михайловны сидела, с другой стороны от меня Борислав Игнатьевич…

— Рачковский?

— Да. Антон Палыч, то есть профессор Васильев сидел дальше за Миррой. Наверное, его в это время не было. Потому что если бы он был, Мирра про кошмар не мне бы сказала, а ему, они же старые друзья.

В общем, решила Арина, положив трубку, госпожа Литвиненко явно выпадает из списка потенциальных подозреваемых. Как и неведомый, канувший где-то в Берлине Рачковский. Мелодию-то, вероятно, слышали и та, и другой, но, похоже, вряд ли кому об этом рассказывали.

Муж Мирры на том прослушивании не присутствовал, но теоретически супруга могла поделиться с ним впечатлением. И мелодию наиграть могла.

И профессор Васильев — хотя и отсутствовал вроде бы в зале, где проходил творческий конкурс, — все-таки мог что-то слышать. И поделиться мог с кем угодно.

И, что еще хуже (или лучше, как посмотреть), кто сказал, что смертоносная увертюра звучала на консерваторском прослушивании впервые?

Мальчик Юлий мог играть свой опус не только в тишине собственного дома, он мог играть увертюру и покойной матери, и бог весть кому еще — да кому угодно.

Ох, мальчик Юлий, мальчик Юлий! Как же все на тебе сходится! Да, ни мужа Мирры, ни профессора Васильева со счетов сбрасывать пока не стоит. Как и отметать вариант, что с Миррой Михайловной ничего криминального не случилось. Но ты, мальчик Юлий, как ни крути — центральный, ключевой свидетель. Или даже, не дай бог — жертва.

Где же тебя, мальчик Юлий, искать-то, черт побери? Как?

* * *

— Куда это ты меня привез?

Опер. усадив ее в угол, только рукой махнул — молчи и не отсвечивай. В этом кафе — полтора квартала от комитета — Арина бывала раза два — но сама по себе. И разница была более чем ощутима.

Хозяйка, полноватая аппетитная брюнетка лет сорока пяти, встретила опера, как давным-давно потерянного и наконец-то найденного сыночка:

— Кирочка! Давненько ты к нам не заглядывал! И девушку какую красивую привел! Не то что… молчу, молчу, молчу.

— Эта красивая девушка, между прочим, следователь. Да еще какой! Так что ты язычок-то придержи.

— Ой, то-то я смотрю, лицо знакомое. Ваши тут нередко обедают. Кирочка, я даже не знаю, и рыбка сегодня, и жаркое, и кулебяка — даже не знаю, что тебе посоветовать, все удалось.

Пока Киреев балагурил с хозяйкой кафе, Арина на скорую руку прошерстила архивы — те, до которых могла добраться.

— Может, и ты поужинаешь? Тут вкусно, — сообщил он сквозь недожеванный кусок мяса.

Арина помотала головой — не хочу.

— Знаешь, чего понять не могу? — продолжал Киреев, не прекращая жевать. — Что-то много тут женщин, ты не находишь? Я ж помню, что ты про серийных рассказывала, женщины — редкость. А тут и возле жертв перед их исчезновением девушка появляется, и Юлий этот тоже с какой-то женщиной разговаривал. Это должна быть одна и та же дамочка, тебе так не кажется?

— Да скорее всего.

— Во-от. И скажи мне, куда в итоге подевалась, в смысле где сегодня сестричка-близняшка этого пропавшего мальчика? Ну ненормальная, которую в интернат сдали? Так и мычит в интернате? Только уже во взрослом? Или как? Я ж видел, ты по архивам шарилась.

— Ну шарилась, — неохотно признала Арина. — Только без толку. Девочка Слава Минкина ни в какой интернат не поступала. Ни пятнадцать лет назад, ни вообще когда-либо.

— А психиатры чего? Ну если она ненормальная?

— Тоже пусто. Но это-то как раз понятно. Если там кретинизм, синдром Дауна или тем паче задержка развития, обусловленная родовой травмой… какие психиатры? Нет, если бы мать хотела, наверняка какая-то психиатрическая или там общемедицинская помощь могла бы иметь место. Сегодня могли бы органы опеки всполошиться — где такая-то девочка? И то не факт. А уж в начале нулевых кому бы это надо было?

— Слушай… — Кир с блаженным видом отодвинул опустевшую тарелку. — А выздороветь эта девочка могла?

— В каком смысле — выздороветь? Жить нормальной жизнью? Ну типа как мы с тобой? Черт их знает, от диагноза зависит, наверное. Я когда еще в школе училась, у нас по району шастал один такой. Не то даун, не то дебил. Но, что самое интересное, он жил сам по себе.

— Откуда знаешь?

— На почте видела, как он за квартиру платит. То есть морда дебильная, но для чисто бытовых нужд разума, видимо, хватало ему. Но его-то сразу было видно, что ку-ку. А в параллельный класс, помню, девчонку одну перевели из спецшколы. Тупая, правда, была, только рисовала лучше всех, и чертила отменно. Так что не полная идиотка, ну и аттестат, хоть и глухо троечный, худо-бедно получила. Так и с этой девочкой может быть. Да и дебильная физиономия, если нашу рисовальщицу вспомнить, не обязательна. Та очень даже симпатичная была — глазищи вытаращенные, губки бантиком, чисто кукла из коробки. А сиськи… м-м… наши пацаны слюной захлебывались. Может, и девочка Минкина такая же.