Другая сестра - Ольга Гуляева

Ей было важно поймать первую реакцию Мики на картину, но он смотрел не на полотно, а на нее. И этот взгляд говорил громче любых, самых отточенных американских комплиментов.

– Как тебе картина?

– Красивая женщина. Кто она?

– Участница нашего клуба. Нонне понравилось, как я нарисовала ее на занятии, и попросила повторить в студии. Вот такое у нее чутье.

Мика хотел возразить, сказать, что успех картины – это полностью заслуга художника, но Эля снова заговорила:

– А это Мишель. – Она показала на женщину в белом в противоположном углу зала.

– С дредами и сигаретой?

– Ага, – с легким налетом гордости ответила Эля.

Мишель ей понравилась сразу, в ней чувствовались стержень и глубокая любовь к искусству без всяких условий. Если бы галерея не приносила ей деньги и славу, если бы благодаря выставкам она не собирала вокруг себя богему со всего Вест-Виллиджа и не только, она бы все равно курила травку и окружала себя предметами современного искусства. Спросите Элю, какой она видит себя через десять лет, и она, не задумываясь, ответит: такой, как Мишель. Владелицей – или хотя бы распорядительницей – небольшой галереи искусств, вложившей в нее всю свою душу. Единственное, в чем была бы разница – Эля предпочтет любому наркотику бокал вина. Взгляд Мишель всегда затуманен действием травки, но мысли она излагает ясно и мастерски заводит новые знакомства, располагая к себе собеседника с первых слов. У Мики даже не возникло желания притворяться, что он не владеет английским.

– Пойдемте посмотрим платки! – Из соседнего зала прибежала Нонна с бутылкой шампанского в руках. – Кому подлить?

– Мы взглянем только одним глазком, – улыбнулась Эля, устыдившись своей почти идолопоклоннической привязанности к едва знакомой Мишель. Ведь все, что происходило здесь и сейчас, целиком и полностью организовала Нонна. Но даже несмотря на огромный художественный талант, ее подруга была мозгом проекта, а его душой – Мишель.

Платки Hermes поразили Элю узорами, десятилетиями прячущимися от своих обладательниц в складках ткани. А ведь это же целые шелковые полотна! И они сейчас здесь, в галерее, натянуты в подсвечиваемых боксах.

– Их будто распяли, – задумчиво проговорил Мика.

– Да, необычная подача. Но по-другому не разглядеть их красоту.

– Быть может, ей не нужно быть доступной постороннему взгляду.

– Для кого тогда все эти досконально выверенные линии и сюжеты?

Рисунки на шелковых платках, которые модницы прошлого века носили на шее, голове, которыми обматывали ручки сумочек, и впрямь рассказывали целые истории.

– Для пытливых и внимательных к деталями наблюдателей.

– Мне бы никогда не пришло в голову разглядывать узор на своем платке. А на многих есть еще и надписи. Даже целые тексты.

– Да, я тут видел платок с русским алфавитом.

Странно. Они пришли посмотреть на Элину картину, а ушли, продолжив разговор о причудливых узорах на шелковых платках. Эля даже достала из сумочки свой шарфик, чтобы повнимательнее его разглядеть.

Это был их последний вечер в Нью-Йорке. Ее рейс в Москву – завтра после обеда. Они уже вряд ли увидятся – с самого утра у Мики начнутся насыщенные съемки. Эля отнеслась к этой данности со взрослым благоразумием. Спокойная уверенность не покидала ее – сказка заканчивается, но впереди у них целая жизнь со всеми радостями и сложностями, с которыми сталкиваются люди, решившие связать свои судьбы.

Они провели ночь раздельно. И это не печалило ее, напротив – было символом того, что им ни к чему прощаться: через два дня Мика тоже вернется в Москву.