Живодер - Алексей Сейл

Я получил прелестное письмо от помощника режиссера, в котором говорилось, что они не принимают сценарии со стороны, но зато она высылает мне фотографию всех актеров с их автографами.

Бейтман и Мерси медленно завалились на бок, подложив руки под головы, и погрузились в наркотический сон. Все это походило на классическое английское воскресенье. Все в коме, и включенный телевизор.

* * *

Один из кабельных каналов начал недавно показывать новый рекламный ролик: утром в понедельник у бачка с питьевой водой стоят двое служащих. Один красивый, высокий и уверенный в себе, другой маленький, безобразный и гораздо более нервный. Нервный говорит: "Я провел фантастические выходные. Пошел в клуб…"— на экране возникает шумный, заполненный людьми клуб — "и познакомился там с потрясающей женщиной" — мы видим женщину, дающую ему пощечину, — "добрался до дома только к трем ночи" — мы видим, как он в одиночестве плетется домой под дождем. "А ты что делал?" — спрашивает он у красавца. На экране идет бобслей всех телевизионных программ, просмотренных вторым за выходные. "Сидел дома, смотрел телевизор", — отвечает тот и самодовольно улыбается. После чего внизу появляется бегущая строка рекламы: "Жизнь стоит того, чтобы на нее смотреть".

То есть имеется в виду, что красавец лучше провел время, сидя перед телевизором. Однако на самом деле симпатию вызывает уродец, упорно вылезающий в мир, несмотря на то что тот безжалостно выплевывает ему в лицо свое неприятие. Отважный, нервный и уродливый человечек.

* * *

Бейтман уехал в Лондон за вещами Мерси. Их оказалось довольно много: тренажер, портновский манекен с лицом Клиффа Ричарда, сотня пар туфель, "пьяджо", верхом на котором я мечтал покататься, два надувных кресла и Адриан в клетке для перевозки — страшный черный кот, который прекратил орать лишь после того, как его выпустили в гостиной, и он тут же принялся раздирать когтями обивку на моем диване.

Мы так долго вносили ее вещи, что, когда закончили, часы показывали уже десять, а это означало, что я в очередной раз пропустил двухчасовую серию "Работы", в которой курдские террористы захватывали целый вокзал и грозили поднять его на воздух вместе с заложниками. Один из основных персонажей обязательно должен был погибнуть, и я делал ставку на доброго старого служаку Рона Таска. Мне хотелось посмотреть, как новый, более симпатичный состав справится со своей первой двухчасовой серией. Я вообще считал, что они слишком затянут с этим и в результате их вид существенно отличался от того, как выглядят настоящие полицейские. Все молодые, худощавые и с пышными шевелюрами. Среди них не было ни одного старого толстяка, дорабатывающего свое время до пенсии, и, что еще более странно, ни одна из женщин-полицейских не была лесбиянкой.

* * *

Каждое утро Мерси стояла перед окном гостиной и повторяла: "Здесь так спокойно, что я даже привыкнуть к этому никак не могу, так здесь спокойно" — после чего шла в соседний дом курить наркоту вместе с Бейтманом и Зуки, если та прогуливала школу, и через стены до моего кабинета, где я сражался со своей поэмой, доносились аккорды электрогитары.

По вторникам и четвергам она ездила с ними в Нортгемптон помогать им торговать безделушками, но все ее барахло продолжало оставаться у меня, воплощая собой ее присутствие, так что я с трудом мог пробраться к себе в комнату за спортивными туфлями.

Дома Мерси обычно разгуливала в одних трусиках.

Я стал уходить на все более длительные прогулки, сворачивая с проторенных дорожек на задворки деревень, в которых раньше никогда не был, то и дело попадая на не огороженные радарные станции НАТО, а однажды, перебравшись через изгородь из кустов боярышника, я оказался на проезжей части шоссе М 40.

Что касается головных уборов, то я абсолютно уверен в том, что фетровые шляпы следует носить лишь до королевских скачек в Эскоте, которые проводятся на третьей неделе июня, после чего вполне годятся соломенные, поэтому в пятницу, когда я столкнулся с Сэмом, натягивавшим колючую проволоку через старую дорогу для скота, на мне были надеты серые фланелевые брюки, кремовый хлопчатобумажный пиджак, белая рубашка без галстука, но с пестрым шейным шелковым платком, коричневые прогулочные туфли из Абердина и шляпа из тончайшей соломки. Поскольку в последнее время мы с ним виделись не часто, я был рад нашей встрече, хотя как пожизненному члену Ассоциации бродяг мне бы следовало укорить его за то, что он наглухо перекрывает дорогу; однако вместо этого я сказал:

— Привет, Сэм, я и не знал, что это твоя земля.

— Да, вся земля вокруг моя.

— Понятно.

— Хотя это ненадолго — собираюсь продать ее домостроительной фирме. Триста просторных квартир в складском стиле для одинокой сельской интеллигенции.

— Боже мой, — сказал я, — но я только что слышал по радио, что население сокращается. Кто же здесь будет жить?

— Правительство и строители утверждают, что им нужно четыре миллиона новых домов.

— Но для кого?

— Для всех одиноких, каждому нужна отдельная квартира, наверное, чтобы разгуливать по ней нагишом. Думаю, они потеряли способность общаться с окружающими, учитывая, что целые дни проводят за компьютерами, беседуя с призраками с противоположного полушария. В моей юности все жили вместе. Все поколения друг над другом. Моя старая бабка жила на чердаке, а ниже мама, папа, братья, сестры, кузены и постояльцы, тетушки, переживавшие трудные времена, и дядюшки, прикованные к постели. Это было ужасно.

На лице его отразилась внезапно пришедшая мысль:

— Наверное, у тебя теперь так же, со всеми этими приездами и отъездами.

— Наверное.

— Мы теперь редко тебя видим. А как твоя поэма, о которой ты нам говорил?

— Пока не получается…

— Ну понятно, наверное, тебя отвлекают все эти твои новые друзья.

— Ты так думаешь?

— Я вообще-то считаю, что тебе надо пошевеливаться. Сколько тебе еще осталось?

— В каком смысле?

— В смысле жизни. Может, год-два, не больше. Сколько тебе?

— Семьдесят два.

— При том, что у мужчин средний срок жизни семьдесят шесть. А потом начинаются инсульты, раковые опухоли, и даже если остаешься в живых, рассудок начинает слабеть. Я думаю, через пару лет твои способности существенно поубавятся. Нельзя терять ни минуты. Время бежит сквозь пальцы, как песок. Ни минуты нельзя тратить даром.

* * *

Когда я, задыхаясь от пробежки по вспаханному полю, в грязных и разорванных брюках, вследствие неудачной попытки перелезть через забор, добрался до дому, то увидел, что на подъезде к нему стоит фургон с надписью "Барри Ранг, дипломированный инженер по газовым обогревателям".

Мерси с напряженным видом делала на кухне тосты.

— Хилари, ко мне приехал папа, — сказала она.