Твое сердце принадлежит мне - Дин Кунц

– Кто-то в медицинской системе, ведающей обменом органов, знает ее имя и может найти ближайших родственников. Я хочу попросить семью изменить свою точку зрения.

– Возможно, донор поставила такое условие: ее имя не должно быть открыто. Родственники, скорее всего, не сочтут себя вправе переступить через волю усопшей.

Райан глубоко вдохнул.

– Не сочтите за грубость, доктор, но, с учетом аренды самолетов и медицинских расходов, я потратил миллион шестьсот тысяч, и до конца жизни здоровье будет обходиться мне недешево.

– Райан, мне, право, неловко. И все это так не похоже на вас.

– Нет, подождите. Каждый цент потрачен по делу, лишних денег с меня ни за что не брали. Я, в конце концов, жив. Я просто хочу перевести разговор в эту плоскость. При всех моих расходах я бы хотел предложить пятьсот тысяч долларов ее семье, если они пришлют мне фотографию и назовут имя.

– Господи, – выдохнул Хобб.

– Возможно, они оскорбятся. Я думаю, вы оскорбились. Возможно, они пошлют меня к чертовой матери. Или вы пошлете. И дело не в том, будто я думаю, что могу купить всех и вся. Просто… меня загнали в угол. И я буду благодарен любому, кто сможет мне помочь, кому достанет порядочности и милосердия, чтобы помочь.

Дугал Хобб, парусник, оказавшийся во власти волн, и Райан разделили долгое молчание. Хирург, похоже, мысленно вскрывал ситуацию, чтобы определиться с дальнейшими действиями.

– Я попытаюсь помочь вам, Райан. Но я не могу действовать вслепую. Если бы хоть что-то знал о вашей проблеме…

Райан лихорадочно пытался найти объяснение, которое врач мог бы не одобрить, но счел достаточно весомым, чтобы передать просьбу Райана семье донора.

– Назовите это духовным кризисом, доктор. Она умерла, а я жив, хотя она, несомненно, была более достойным человеком, чем я. Я достаточно хорошо себя знаю, чтобы в этом не сомневаться. И меня это гнетет. Я не могу спать. Я вымотался донельзя. И мне нужно… как-то почтить ее память.

Вновь пауза.

– Вы не собираетесь сообщать об этом публично?

– Нет, сэр. Пресса понятия не имеет о моей болезни, о пересадке сердца. Я не хочу, чтобы мои проблемы со здоровьем стали достоянием общественности.

– То есть вы хотите почтить ее память… как католик чтит чью-то память, заказывая мессу?

– Да. Именно об этом я и говорю.

– Вы – католик, Райан?

– Нет, доктор. Но я говорю именно об этом.

– Я могу обратиться к одному человеку, – признал Хобб. – У него есть вся информация о доноре. И он может передать им вашу просьбу. Семье.

– Я буду вам очень признателен. Вы и представить не можете, как я вам буду признателен.

– Они, возможно, согласятся предоставить фотографию. Даже имя. Но если семья не захочет сообщать вам фамилию и контактную информацию о себе, вас это устроит?

– Фотография в огромной степени… утешит меня. Все, что они смогут сделать. Я буду им очень благодарен.

– Это необычная просьба. Но, должен отметить, такое уже случалось. И тогда разрешилось ко всеобщему удовольствию. Все будет зависеть от семьи.

Женщина с лилиями хотела помучить Райана, изорвать его нервы в клочья, а уж потом вонзить нож в сердце. Но прежде чем перейти к дальнейшим действиям, она наверняка дала бы ему сутки, чтобы обдумать рану в боку, представить себе, что его ждет в самом ближайшем будущем.

Ночь и дождь были ее союзниками. Еще двадцать четыре часа она могла рассчитывать на их помощь.

– И вот что еще, доктор. Фотография и все остальное, чем согласится поделиться семья… они мне нужны как можно быстрее. В идеале через двенадцать часов или раньше.

Если Дугал Хобб и взялся при этих словах за скальпель, он решил не пускать инструмент в ход. Ответил только после паузы: «Духовные кризисы часто длятся годами, бывает, и всю жизнь. Обычно с ними ничего срочного не возникает».

– Мой кризис – не такой, как все. Спасибо, что вошли в мое положение, доктор.