Мыши - Гордон Рис

Но это был не призрак.

Маленький, комичного вида мужчина лет пятидесяти, с необъятным животом, стоял на пороге. Он пытался замаскировать свою лысину, зачесывая на макушку длинные пряди волос, которые росли над правым ухом, и фиксируя их какой-то смазкой. Мешок двойного подбородка свисал чуть ли не до груди. Массивные очки в пластиковой оправе гнездились на носу-пуговке, с дряблой нижней губы свисала самокрутка. На нем были желтая футболка в жирных пятнах, растянутая до невозможности, мешковатые серые «треники» и стоптанные кроссовки.

Но что особенно поразило мое воображение, помимо огромного брюха, так это его руки. Они были какие-то укороченные, как у карлика, и в то же время накачанные, мускулистые, а бицепсы со вздутыми венами были украшены бирюзовыми иероглифами древних татуировок. На волосатом запястье я разглядела толстый именной браслет и еще один, медный, который, говорят, излечивает артрит. На другой руке посверкивали золотые часы «ролекс», являя собой любопытный контраст с его убогой внешностью.

Он стоял, звеня ключами от машины и мелочью в кармане, ожидая приглашения войти. Не знаю, кого рассчитывала увидеть мама, но она, казалось, опешила так же, как и я. Мы так и застыли, открыв рты, и смотрели на незнакомца.

Он вынул изо рта обслюнявленную сигарету и щелчком сбросил ее на гравий.

— Думаю, вы знаете, зачем я здесь, — сказал он, агрессивно выпячивая нижнюю челюсть.

Да, только я не знала. Мой мозг никак не мог связать эту карикатуру с бирюзовой машиной, и прошло какое-то время, прежде чем он пришел к единственно возможному выводу: что, несмотря на мои истерические ожидания, это и был шантажист.

— Вам лучше войти, — сказала мама и распахнула дверь шире, пропуская его в дом.

Толстяк прошел в коридор, и какое-то мгновение мы втроем так и стояли, переминаясь в ограниченном пространстве, смущенно и неловко, как незнакомцы в лифте. Было слышно лишь тяжелое дыхание мужчины, да вздымался его огромный живот, обтянутый желтой майкой.

Мама колебалась, явно не зная, что делать дальше. Ее рука застыла в нагрудном кармане. Она что, собиралась застрелить его прямо здесь, в коридоре? Приставить дуло к его необъятному животу и нажать на курок, прежде чем он сделает еще один шаг? Но вот она опустила руку и, развернувшись, медленно пошла по коридору в сторону кухни.

Толстяк двинулся за ней, и я нехотя поплелась следом. Хотя я была всего в нескольких шагах от него, я не могла не заметить, что он хромает и его тело клонится в сторону всякий раз, когда он переносит вес на левую ногу. Одна из его кроссовок при каждом шаге издавала какой-то «пукающий» звук, похожий на гудок клоунского автомобиля.

Когда мы все оказались на кухне, мама повернулась лицом к шантажисту.

— Так я полагаю, это ваших рук дело? — сказала она, показывая записку, как директриса, распекающая нерадивого ученика.

— Конечно! — радостно подхватил он. Подойдя к стулу, на котором только что сидела мама, он спросил: — Не возражаете?

— Еще как возражаю! — рявкнула она, но он и ухом не повел.

Устроившись на стуле, он огляделся по сторонам с самодовольной улыбкой и вульгарным движением пальца поправил очки на носу.

У него было моложавое лицо, что свойственно многим тучным людям: их круглые щеки и двойные подбородки словно неподвластны времени. Сидя на стуле, который на фоне его габаритов, казалось, уменьшился до детсадовских пропорций, он напоминал монстра-переростка, лысого уголовника Билли Бантера, которому уже тесно за школьной партой. Его лицо, с пухлыми женскими губами и вздернутым носом, вполне могло сойти за лицо жертвы, мыши, если бы только к этим мягким чертам не прилагались укороченные татуированные руки. Они были совсем из другой оперы и могли бы рассказать о долгих изнурительных тренировках в спортзале, где их накачивали в смертельное оружие, о сломанных челюстях и перебитых носах. Сейчас он сложил их на животе и спокойно оглядывал маму с головы до ног.

— Ну, и что дальше, любовь моя? — сказал он. — Ты собираешься платить мне двадцать кусков или мне идти к копам?

— Я заплачу, — не колеблясь, ответила мама.

— Вот и хорошо, — просиял он. — Очень разумно. Сколько тебе нужно времени, чтобы достать деньги?

— Не знаю, — сказала она, покусывая нижнюю губу. — Я должна оформить закладную, но это не займет много времени, от силы недели две-три.

— Я могу подождать, — великодушно согласился он. — А сколько ты мне можешь дать сегодня? Прямо сейчас?

— У меня в банке тысячи полторы фунтов, — немного подумав, ответила она.

— Сможешь отдать мне их сегодня?

— Да, смогу. Если мы поедем в мой банк, в городе, я сниму в банкома… — Она запнулась и охнула: — Нет, я совсем забыла, у меня же суточный лимит по обоим счетам. Я могу снять только по три сотни с каждого.

— Для начала годится… вполне. — Он хлопнул себя по ляжкам и тепло улыбнулся мне, словно все происходящее было в порядке вещей и никому бы в голову не пришло думать иначе. — Тогда чего мы ждем?

Я поразилась его благодушию и беззаботному настроению. Он как будто и не догадывался о том, что совершает преступление. Его вовсе не мучило сознание собственной вины или совесть; со стороны могло показаться, будто он пришел забрать долг, получить от мамы деньги, которые принадлежали ему по праву.